|
m r o m m . com Журнал Стихосложения____ mromm@mromm.com |
М О С Т
Проза и стихи русскоязычных литераторов Сан-Диего
2008
Феликс Узилевский
|
|
Жил, учился и работал в Ленинграде-Петербурге. Специалист в области создания систем автоматизированного проектирования. Имеет научно-технические публикации. В Сан-Диего живет с 2000 года. Готовит к изданию книгу воспоминаний, прозы и эссе "Шаги и опоры".
|
ОДИН ДЕНЬ НА ВОЛГЕ
(рассказ)
– Мама, я к Витьке схожу, забрать библиотечную книжку.
– Ненадолго, пожалуйста, – крикнула вдогонку Юре Ракитину его мама, – вдруг все-таки привезут хлеб…
Голый до пояса Витька сидел на полу. На его ближнем к Юре плече покачивался солнечный зайчик. Вокруг Витьки лежали разные веревки, нитки и еще толстая проволока.
– Сеть вот делаю, – объяснил он. – Будешь?
– Давай, – сказал Юра и тоже сел на пол.
Они стали мастерить сеть и мастерили ее долго, но у них ничего так и не получилось. Веревки все развязывались и развязывались, а потом взяли и завязались таким узлом, развязать который они никак не могли.
– Таньку надо позвать, – вздохнул Витька, – девчонки в этих узелках лучше понимают...
Танька жила в одной с Витькой квартире, через одну от его комнаты. Все они только что закончили второй и перешли в третий, учились в единственной на весь город школе, но в разных классах. Танька здорово бегала, лучше всех во дворе, и даже камни кидала с разворотом, как мальчишка, но Юра ее почему-то стеснялся – из-за ее рыжей косы, может быть, или веснушек на носу. Смотреть на нее, даже, долго не мог. Но в игры свои они с Витькой ее все-таки принимали. Не каждый день, конечно. Каждый, если, ребята начнут дразнить, да и вообще… Странные они, эти девчонки: в войну не играют, по птицам из рогаток стрелять не хотят, драться не любят...
Танька, когда они с Витькой к ней пришли, как раз своего ежика кормила. Он у нее еще с прошлого года жил. Смешной такой ежик. Танькина мать шумела на нее сначала – война, самим есть нечего, – потом перестала, полезным он оказался, крысы их комнату стали обходить. Из-за иголок, наверное – кого хочешь проткнут. Ну, посмотрели Юра с Витькой, как ежик ест, и Юра уже про узел сказать собрался, но Витька его опередил:
– А что, если нам на Царев ручей сгонять? – Забыл он, что ли, про сеть...
Юра нарочно немного помолчал – не хотелось ему, чтобы Танька думала, будто Витьке он так запросто поддается, – потом только ответил:
– Поближе, куда-нибудь, а не на Царев. Мне еще в магазин за хлебом...
– Да знаю я про твою очередь, знаю, – обрадовался Витька. – На ближний пляж смотаемся, согласен? Сначала только про ручей скажи: почему его Царевым-то назвали. Обещал, помнишь?
– Да я не отказываюсь. Царевич Дмитрий на нем погиб, когда ему восемь лет было. Убили его, или он на кинжал во время игры наткнулся – неизвестно. В одной взрослой книге так написано. Не понятно только, кто ему кинжал этот дал?
– Ну, чего тут не понимать, – фыркнул Витька. – Сабли и кинжалы на атаманов и царевичей одевают, как только они родятся. Чтобы привыкали к ним скорей. Им же всю жизнь головы у своих врагов приходится рубить…
– Да не рубят они сами ничего. – влезла в их разговор Танька. – У них для этого специальные инычары имеются. Мама мне про них сказку на ночь читала.
– Ну, про инычар твоих я ничего не слышал, – последнее слово, как и всегда, должно было остаться за Витькой, – а про царей и царевичей нам в школьном кружке объясняли. Какие они злые и как с простым народом обращались. Не жалели никого! Но лучше мы об этом в другой раз договорим. Собираться надо.
Витька побежал к себе в комнату за рубашкой, а Юра стал перевязать на ботинках шнурки, чтобы не развязались на ходу, а когда закончил, обнаружил, что и Танька свои тапки надевает – вроде бы как тоже хочет с ними идти.
– Ты это куда, – спросил Юра, – мы же тебя не приглашали?
– Ну и идите, – ответила Танька. – Учти только, что маме твоей врать я не стану…
Тут как раз и Витька вернулся.
– Ябеда! – сказал он, а сам на Юру посмотрел: что, мол, делать-то будем?
И Юра тоже на него посмотрел, потому что они с Витькой недавно на плоту чуть на электростанцию не заплыли, и на Волгу им теперь наложен запрет.
– Ладно, пусть идет, – согласился Юра, – чтобы только не хныкала...
Ну, про это он просто так сказал, для порядка: Танька никогда еще не плакала, не заревела даже, когда на колючую проволоку наступила. И после этого они, наконец, пошли, вернее, побежали по самой короткой к Волге тропинке, которая проходила по дну оврага. Танька словно мячик с камня на камень перепрыгивала, а Юра с Виктором бежали по-настоящему, согнув в локтях руки и выдыхая воздух через нос, чтобы дольше не запыхаться. Почти всю дорогу бежали. Перестали только, когда показалась Волга, да и то потому, что Витька ударил ногу и захромал.
На общий для всех песочек они, конечно, не пошли. Дураки они, что ли, купаться с дошколятами? А свернули к старой барже. То есть, не старая она еще была, немцы ее всего год назад разбомбили, но кто-то про это не знал и решил, что затонула она сама. Танька первая в воду прыгнула. Ей, конечно, что – сарафан один скинуть. Витька его тоже обогнал, Юра в своей штанине запутался. Зато распутался когда, так нырнул ласточкой, что метров сто под водой проплыл. Чуть не лопнул.
Ну, потом, когда все они снова забрались на баржу и прыгали на одной ножке, чтобы вытряхнуть из ушей воду, Витька вдруг возьми и скажи:
– Я, может, тоже так далеко мог бы нырнуть, нога только сейчас болит, поэтому…
– А я еще дальше нырну, если захочу, – ответил Юра.
Витька сначала, вроде, не среагировал, а потом вдруг как обидится, как заорет:
– Врешь ты все! Хвастаешь только!
– Я вру? Сам хвастаешь. Вот дам сейчас, сразу в воду полетишь...
– Это я полечу? – вскочил Витька, а у самого уже пальцы в кулаки сжаты…
И тут Танька между ними влезла. Лицо удивленное, рукой куда-то машет:
– Мальчики, мальчики! Смотрите, пароход, какой! Смешной очень.
Юра с Витькой стали смотреть: пароход как пароход, грязный – буксир, наверное. Обманула она их, Юра это сразу понял, и Витька тоже, – ну и артистка – только драться друг с другом они уже не стали – расхотелось.
А стали они снова нырять и плавать под водой, но только с открытыми глазами. Здорово! Разгонишься – и за тобой след из пузырей, а у Таньки еще коса распустилась, и сделалась она похожей на ведьму. Юра от этого засмеялся под водой и потом откашляться никак не мог. У Витьки даже рука устала стучать по его спине. Но кашлять Юра после этого перестал, то ли руку Витькину ему жалко стало, то ли само оно так получилось – неизвестно. И пошли они тогда на корму загорать. Доски там самые гладкие и самые горячие: лежишь на них, как на раскаленной сковороде.
Расположились они лицом к Волге. Она в этом месте разливалась перед плотиной километров на пять и выглядела, наверное, как самое настоящее море. Противоположный ее берег покачивался в солнечном мареве и казался Юре каким-то не совсем реальным: располагалась за ним, будто бы, иная, очень загадочная страна.
– Ребята, расскажите про что-нибудь такое, – попросила Танька. – Чтобы дух захватило, как на качелях. Про волшебников каких-нибудь или про любовь...
– Про принцев еще, скажешь, или принцесс! – фыркнул Витька. – Лучше уж тогда про еду давайте говорить, кому что раньше нравилось: пирожки с мясом или там блинчики с вареньем. Может, есть от этого меньше будет хотеться. А то – любовь. Я и не понимаю даже, что это такое...
– Ну, это же просто совсем, – вздохнув, отозвалась Танька. – Сначала парень с девушкой под ручку ходят и смеются все время, а потом они женятся друг с другом, как наша соседка со своим женихом. Только он опять после госпиталя на фронт уехал и когда еще вернется, а она по нему теперь плачет, вдруг его убьют...
– Это-то понятно, что держатся и ходят... – вступил в разговор Юра. – А в результате что? Любовь эта почти всегда очень нехорошим заканчивается. Мы тут с Родькой Винером у его бабушки книжку одну стащили, «Декамерон» называется. Я ее прочитал, про любовь как раз. Так там один человек не только невесту свою убил, но и сердце ее съел, расстраивался потому что – уйти она от него хотела…
– Ну, вас с ерундой всякой, – взорвался Витька. – Я вот в прошлом месяце с мамой в кино ходил, а перед фильмом нам журнал показывали, закачаешься какой интересный, – как наши из пушек стреляют по немцам и от них только куски в разные стороны летят. И еще про парад на Красной площади. Военные так там идут, что не шевельнется никто, а за ними машины едут, танки, конница и оркестр большой, а на мавзолее товарищ Сталин стоит и всем машет рукой. У меня даже мурашки по спине поползли!
– Товарища Сталина фашисты победить никогда не смогут, – сообщила Танька, – учительница рассказывала, какой он могучий и какие подвиги совершал вместе с товарищем Лениным.
– Фу, жарко. На лодке бы сейчас покататься...
– Неплохо бы, – согласился Юра и подскочил вдруг: как это ему раньше в голову не пришло?! – Надо сейчас к дяде Ване бежать, один он если – лодку даст обязательно!
– Конечно же! – И они, как бешеные, стали одеваться. Витька и про ногу свою забыл. Так что до пристани, которая за мысом, они быстро добрались. А у деревянного забора, как всегда, залегли. Чтобы посмотреть, что за ним делается. За забором этим возвышался причал с наклонной башней – воронкой для заправки кораблей. Юра с нее один раз на спор в воду прыгнул, хотя и «солдатиком», но все равно, забираться на нее трудно, и больше ему пока прыгать не хочется, мало ли что…
Дяди Ванина сторожка как раз за причалом и располагалась. Лестницы и доски около нее разные хранились. И еще четырехугольные баркасы, привязанные к специальным колышкам на берегу. А дядя Ваня все эти вещи вроде как охранял. И кататься около берега на баркасах иногда разрешал. Ну, кроме тех дней, когда на войну отправляли плавучие мосты, по которым наши войска переправляют через реки пушки и танки. Мосты эти для тайны называют «изделиями». Чтобы диверсанты ничего не смогли понять. Но Юре, конечно, как и другим ребятам, про них все известно, он же не шпион какой-нибудь. Даже и про длинные такие снаряды известно, которые на самом-самом секретном заводе города делают. И Юра когда про них говорит, то с оглядкой только и обязательно шепотом.
Оказалось, что сегодня как раз изделия эти и загружали. Но погрузка их вроде бы закончилась. Потому что ящики уже на барже лежали, а заключенные, которые их туда затаскивали, были выстроены около пристани, и охранники их одного за другим выкрикивали для пересчета…
– Атанда, пацаны! – заторопился Витька. – В кусты! Сейчас их по этой дороге погонят, рядом с нами.
И действительно, заключенные прошли почти рядом с ними. Хорошо, что собак у охранников не было. Наверняка бы залаяли.
Жуткие они все какие-то, эти заключенные. Сгорбленные, понурые, тощие. По сторонам не смотрят. А некоторые и идут еле-еле. Юре почему-то на дорогу из кустов долго выходить не хотелось. Витька тоже не двигался, хотя уже и не было никого рядом.
– Так им всем и надо, – проговорила наконец Танька. – Воры они все и предатели, немцам в плен сдались.
– Не все. Некоторые из них не виноваты совсем, – вдруг возразил Витька. – В плен они не сдавались, а ранеными попали. А многих так и вообще до войны посадили. Политичными они были потому что. Большевиками тоже, немного только другими...
– Политическими, наверное, – засомневался Юра, – «политичными» если, то слова такого нет.
– Может, и политическими. – Юра даже рот от удивления открыл, что Витька спорить не стал. – Точно не знаю…
– А кто они, эти политические, – не унималась Танька, – за что же их тогда в лагерь посадили?
– Да большевики они, вот кто! Ты что, оглохла? – разозлился Витька. – Я об этом от одного инвалида узнал. Випимший он был сильно, поэтому и рассказывал. Без рук после боя остался и еще сильно обгорелый. А раненых, которых наши в начале войны немцам оставляли, своими глазами видел…
– Наврал он тебе, Витька, а ты и поверил, – убежденно сказала Танька. – Большевики Ленину помогали, а на войне они – самые смелые.
– Да я и сам знаю, только чего же их тогда в лагерях держат?
Но тут уже Юра не выдержал. Решил, раз так, про все рассказать…
– Никому, – спросил, – не проболтаетесь?
Танька побожилась, как положено: «век воли не видать, честное пионерское, чтобы мать умерла». А Витька еще и зуб на отсечение дал.
– Смотри, если что, – пообещал Юра. – Разболтаешь – зуб я тебе обязательно выбью. – Понял?
И стал им Юра рассказывать, как запрошлой осенью в Андрееве, где все эвакуированные жили в одном сарае, он заснуть никак не мог, лежал с закрытыми глазами и случайно услышал... Женщины там одна с другой шепотом разговаривали. Что политические правду хотели всем рассказать, какие у них начальники плохие, а начальники за себя испугались и быстрей всех политических в лагеря посадили, а обратно выпускать не хотят, бояться их потому что…
Танька даже расстроилась, когда узнала...
– Я бы, – говорит, – самих начальников этих в лагерь посадила, а не политических.
А Витька плюнул очень далеко – здорово у него получилось – и тоже удивился:
– Куда только взрослые смотрят?
Возвращения дяди Вани в тот раз они ожидать не стали. Некоторые военные еще около пристани стояли, да и расхотелось им почему-то на лодке кататься. На обратной дороге они молчали. Танька только вдруг расплакалась. Впервые Юра на ее лице слезы увидел.
– Скорее бы уже война закончилась. Сил у мамки моей совсем не осталось...
Дома Юра поел картофельного супа – сытный он, конечно, но, без хлеба когда, все-таки не очень – и пошел к магазину. Обещал раз маме. Тетки из другого дома поворчали, но в очередь его пустили. Юра все время проверял в кармане карточки, чтобы у него их не украли. Случилось с ним однажды такое. В очереди зато стоял он недолго, часа два, потому что раскрылась магазинная дверь и продавщица сказала, что сегодня хлеба не будет, но завтра уже почти наверняка – так обещали в пекарне.
Ночью Юре приснился сон. Вроде бы как парад на Красной площади, только на ней нет зрителей и не видно кремлевских башен и стен с зубцами. По площади идут автоматчики со своими автоматами, за ними – моряки в бескозырках, потом мчатся танки с красными звездами, за ними – рабочие и крестьяне с плакатами и портретами вождей, спортсмены, дети с цветами. А над ними всеми товарищ Сталин улыбается откуда-то с высоты и машет всем рукой: и военным, и рабочим, и детям... Совсем как в том киножурнале, про который рассказывал вчера Витька. Но только вот все они на этой площади, все-все, заводные какие-то, не люди уже, а, скорее, настоящие мертвецы... А потом вдруг еще заключенных на площадь вывели, тех самых, которые вчера днем мимо них шли, только одеты они были в ватники и рваные шапки, в которых Юра их видел зимой. И им тоже товарищ Сталин улыбался с высоты и махал, махал... Ужас! Юра, когда проснулся, крысам обрадовался, которые за стенами скреблись: живые все-таки.
Утром он про этот свой сон своей маме рассказал.
– Чему удивляться? – сказала она странным каким-то голосом. – Книжки взрослые одну за другой заглатываешь, ничего не понимая, вот и результат. Ты только про все это не говори никому, пожалуйста…
Чего-то она еще хотела сказать. Грустное очень, по лицу ее было видно. Но не сказала. Рукой только махнула. А Юра почему-то не спросил. Узнавать не хотелось…
Из цикла БЫЛИНКИ И ПЫЛИНКИ
ПАПА БЛОЖИС
Одним из наших с женой соседей по «коммуналке» на Кировском, 26/28, был Владислав Яковлевич Бложис. С легкой руки его дочери Ванды, между собой мы его обычно называли «папа Бложис». Под этим именем, вызывая чуть иронические, но и теплые одновременно воспоминания, он до сих пор значится в устных архивах нашей семьи. Сутуло-высокий, худой, с гладко зачесанными, редкими уже волосами являл он собой образ одного из последних идеалистических рыцарей коммунистического завтра, упорно не желавших замечать окружающих всех нас жутких реалий социалистического сегодня. Состоял он при райкоме КПСС, не помню сейчас точно, то ли одним из внештатных инструкторов, то ли одним из штатных лекторов. Пребывая в полном и окончательном убеждении, что осуществляет Великую Миссию. В чем она заключалась, я думаю, его не очень волновало. Верил – и все тут. Важным для него, собственно, было само участие. Ощущение себя частью колонны. Ее огромности. Неумолимости ее движения к победе. Которой он, быть может, и не увидит. Зато... В общем, удовлетворен был человек своим существованием. Вернее – почти удовлетворен. Проблемой для него являлись отношения с взрослыми детьми Вандой и Виктором. Коммунистическим убеждениям своего папочки следовать они отказывались категорически. Стоило им собираться вместе – начинался скандал.
– Еще вчера ты от своего Хрущева писал кипятком, – не стесняясь соседей, кричала Ванда, – а сегодня счастлив, что его сняли. Вся ваша дерьмовая принципиальность в этом, так же как и отсутствие собственного ума...
– Тогда я еще не знал фактов, – отбивался «папа Бложис». – Но не только. Где вам нас, коммунистов, понять, когда в головах у вас сплошные тряпки и дутые зарубежные кумиры. (Речь шла о его сыне Викторе, который восхищался канадскими хоккеистами). А за Партию не беспокойтесь – что к чему определяет она всегда вовремя и всегда безошибочно! Так-то!
«Что к чему» с этой его партией я уже кое-что понимал. Не все еще, но достаточно, чтобы испытывать ко всей без исключения райкомовской и обкомовской братии нечто вроде брезгливости. И держаться от нее как можно дальше. А вот по отношению к «папе Бложису» чувства такого у меня не возникало. Наоборот, испытывал я к нему странную симпатию. Как к блаженному какому-то или к заблудив&#