m r o m m . com Журнал Стихосложения____ mromm@mromm.com

mromm.

М О С Т

Проза и стихи русскоязычных литераторов Сан-Диего

2008

Петр Межирицкий

Дебютировал повестью “Десятая доля пути” (“Нева”, 1966; экранизирована “Беларусь-фильмом”; переведена на польский издательством “Чытельник”). Автор романов “В поле напряжения”, “Вызов”, “Тоска по Лондону”, “У порога бессмертия”. Военные исследования: “Товарищ майор” (о Цезаре Куникове), серия статей об обороне Новороссийска, “Читая маршала Жукова. Публиковался в “Неве”, “Звезде”, “Дружбе народов”, в центральных и региональных российских газетах. Рассказы, эссе, исследования и полемические статьи публикуются в газетах и журналах США, Германии,  СНГ.

СДВИГ ПО ФАЗЕ

(рассказ)

С левой стороны ферма, серая силосная башня со сферическим куполом и глухие, приземистые, жлобского вида амбары без окон и чуть ли не без дверей. Место неудобное для обозрения на ходу машины – на обратной стороне холма, за рощей со старыми, густыми деревьями. Впереди, сразу за въездом на виадук, светофор, движение становится порывистым – газ, тормоз! газ, тормоз! – а сам виадук переброшен наискосок над скоростной дорогой, и там, внизу, ярдах в десяти, неприятно отвлекает внимание раздраженное водительское соперничество, да и тут, у себя под носом – гляди-не-зевай, бензоколонка "Ситго" справа и торговый центр слева, сразу за фермой. А по сторонам буколика, всё в черных и красных почвах распаханных косогоров. Пахнет обычно свежескошенной травой, зеленой кровью ее пахнет остро и щемяще. В апреле – почками больших корявых деревьев, в мае-июне – цветущими кустарниками, их названия Джей имеет обыкновение спрашивать и не запоминать ни по-русски, ни по-английски, а в июле стоженной травой: еще не сено, но уже не кровь. От обилия зрелищ, запахов и мельтешения он на этом перекрестке всегда испытывает легкое головокружение. Это не ощущение полноты жизни. Джей отчетливо сознает прискорбную причину этого синдрома рюмашки. Но и с риском влипнуть в аварию в этом опасном месте, где машины резко тормозят или с визгом выскакивают вдруг, упившись бензину при заправке, Джей на виадуке над скоростной дорогой неизменно косит глазом и даже шею выворачивает в сторону фермы, остающейся слева и сзади, в момент, когда машины уплотняются наконец у светофора и предоставляется возможность хоть как-то глянуть в ту сторону. Он стремится повторить впечатление. Недавно беглый взгляд на группу на пленэре на округлом этом косогоре фермы стал событием жизни, и теперь он жаждал повторения увиденной картинки, дабы удостовериться, что группа на пленэре не игра воображения, что и впрямь была, что она реальна, пусть и кратка в этом беспощадно переменчивом мире.

Джей уже месяца четыре работал далеко от дома по контракту на небольшую инженерную фирму, переводил на русский с английского и одновременно корректировал английский оригинал технического описания лазерного оптико-механического прибора, основанного на принципе фазового сдвига волны. Ездить ежедневно за семьдесят миль от дома после такого рабочего дня было безумием, и он по дешевке снял некое логово для ночлега. Экономилось время, но вечерами угнетала бездомность. Зато дни были упоительны. Интерферометры и рассуждения о физических константах стали буднями, и он балдел, словно вернулся в свою молодежную московскую газету и ошивался во всяких НИИ. Те же молодые лица были вокруг, и энтузиазм, здесь, в Америке, для него неожиданный, и долгие рабочие часы, и споры о судьбах человечества, и подначки, только на английском. Даже забавы не слишком разнились, только вот писаного ничего здесь не оставляли, дабы не быть уличенными в пустой трате оплачиваемого работодателем времени. Эпос сохранялся устно, включая новые Десять заповедей, в создании которых и Джей принял посильное участие.

Но такие забавы были редки, работали напряженно, срочно готовили прибор на международную выставку в Сан-Диего. Рабочий день длился не менее десяти-одиннадцати часов, и, возвращаясь вечерами в свое логово, милях в десяти от фирмы, Джей испытывал боль в затылке, слабость в коленях и то состояние в черепе, которое и назвал "синдромом рюмашки". Усталость была такая, что к повести, которая рвалась из него, ну, просто сжигала, он иными вечерами не в силах был добавить ни строчки.

Логово было отдельной и довольно большой комнатой в старом запущенном твине, туалет и душ которого Джей делил с двумя молодыми людьми, они жили случайными и кажется, постыдными заработками, нарушая, по меньшей мере, семь из Десяти заповедей. В комнатах этих жиголо чем-то пахло, и не только в комнатах, в них Джей не заходил, а во всем этом доме, особенно в кухне. И не в том дело, что какая-то гадкая даже на вид еда постоянно пригорала, было что-то еще, какой-то грязный дух, словно под полом годами тлеет нечистое белье. Даже мыло в душевой не пахло, а разило. Джей до этого и не предполагал, что запах мыла может быть противным, словно не мыло, обильно употребляемое, смывало грязь молодых людей, а грязь, насмеявшись над щелочью, одолевала мыло и постыдно размазывала его, пропитав собой. И во дворе этого вертограда творилось не то – ботаника здесь постыдно совокупилась с зоологией. Вроде бы те же травы, что и в родном Подмосковье, но у самого дома, чуть ли не из фундамента, пробилось в потаенном месте нечто, смердевшее не растением вовсе, а тухлой отрыжкой отпетого какого-то мясоеда. Все же комнату свою Джей отстоял, там стоял аромат крепкого чая и горьковатой золы от камина, его он раз в неделю, несмотря на жару, разжигал и поддерживал огонь своими рукописями, которые оставлять не желал. Жег так, на всякий случай.

С группой на пленэре дело было так.

Выходные выпадали не часто. Хозяин просил работать по субботам, иногда и по воскресениям, и домой Джей выбирался, лишь если жена звала приехать по поводу приглашений на торжества. В один из таких вечеров, когда столы разорены, щегольски натянутая к параду одежда обминается на теле, да и сами тела обмякают на своих остовах, грим растворяется, предательски проступает сквозь него подлинная фактура кожи, с ним заговорила женщина с застывшей на лице горчинкой. Рассказывала о сыне, убитом год назад при доставке пиццы, это была засада на доставщика, от него потребовали денег, а парень не мог унизиться до исполнения приказа, и его застрелили, красавца, великана, каратиста... Женщина не жаловалась, не сетовала, но Джей не обманывался в том, почему она исповедуется именно ему, и поглядывал на жену. Но та щебетала с какими-то незнакомыми ему людьми и не обращала на него внимания. А женщина, перебив себя, перешла к рабочей истории. Работает она в приюте для преста-релых, и рассказ ее о старухе, брошенной и забытой там детьми и внуками.

Поначалу старуха сопротивляется, злобится, даже дерется.

Приют для престарелых – монастырь, оттуда – на кладбище. Никто не забирает родителей хоть умереть в окружении семьи.

С самого начала старуху оставляет речь. Потом чувство собственности. Возвращается забитая жизнью природная доброта. Старухе все равно, от кого исходит тепло, она благодарно берет его у всех, кто дарит. И дарит всем, кто берет. Обцеловывает руки за любую услугу.

Вечерами и в выходные ее навещает сын. Чувство собствен-ности просыпается снова, она гуляет с сыном по коридорам, едва переставляя отекшие ноги, гордо кивает на него санитаркам, прижимается к нему, как ребенок, целует рукав его пиджака. Если усталый после работы сын переводит дыхание, глаза ее испуганно округляются: что?? Это бывало, когда собственный ее пульс едва прощупывался. Спросить-то она не может. Иногда пытается, но после минуты таких попыток на лице ее мука и отвращение.

Она ушла в одиночестве, никому не нужная, никого не было подле в час смерти. Сын на выходные укатил отдохнуть. Она испустила последний вздох в полдень. Приютский врач по чистой случайности зашел как раз в тот миг…

Женщина в узком платье рассказывала с надрывом, а к концу расплакалась. Явственнее стала горчинка на ее лице. Такая красавица, но после гибели сына перестала, видно, следить за собой, располнела, платье стало узко, а ей безразлично, чужое горе приблизилось и душит, она рассказывает и плачет о чужом, но и о своем, бередит свои раны… Если и чужие заодно – что ж… Напишите, повторяла она, так, как лишь вы умеете, без морали, просто так, не знаю как, только напишите, пожалуйста!

Джей едва вырвался от  нее и разыскал жену. На его знак она отмахнулась: "Куда спешить?" Он ушел, быстро простившись, ехал по городу, превышая скорость, потом гнал машину по пустому шоссе в свою конуру. Если уж не оставаться дома, то хоть выспаться. И пораньше – некуда деться! – быть на работе. Приехал, но спать не мог, сел к тумбе, заменявшей стол, пил бурбон, кусал пальцы, мычал над пустым листом.

Знала ли женщина, что всколыхнула?

Как это было с мамой? Уснула, тихо выскользнула вон? Или очнулась, ждала сына, понимая, что умирает? С миром – или в тоске? В надежде или в отчаянии? О чем думала? В существовании, которым стала жизнь, не стало места словам. Что могла она думать без слов, давно уже не нужных ей в жизни? Что видела она, что ей грезилось, звала ли? К черту читателя, читателей, критиков! Себе как объяснить? себе самому? Ведь нет для этого слов. Их вообще нет, понятий, какими можно оперировать, чтобы уяснить – как утекает жизнь? Не нашли мы этих понятий, не ввели таких слов... Бедная женщина! Не избыть горе – хоть заразить других. Почему тебя? Глупая… Знала бы, что нечему завидовать… Бедная, бедная… Сын – такая неизбывная боль, для нее нет слов. Смерть, какие там слова… Это такой фазовый переход, такой провал, такое… Что? Ну, ты, образованный, как это бывает? Отход ко сну, незаметный, словно будничный? Или чудовищный обратный удар тока при выключении рубильника? Или таинственная, у каждого своя, от диагноза зависящая, а, может, от всей жизни, остановка движения ионов слабого электролита? Что есть мы? Батарейки! Разрядилась – все. А потом? Преображение? Пресловутое перевоплощение в душу? Взрыв мозга? Или жутко-болезненное и все еще ощутимое окаменение плоти? А слова? Слова для передачи этого есть? Какие? Аканализация? Болванизация? Восторгизация? Что???

Он изорвал пустой лист, пнул взятую из дому для симуляции уюта напольную вазу с искусственными цветами, она ударилась об угол камина и звонко раскололась на части, словно призывая последовать ее примеру. Встал, ходил взад-вперед, жег не назначенные, в общем, для сожжения  рукописи, распираемый одним желанием: избыть жизнь, изгнать ее вон страстным усилием воли, без самоубийства, без яда и лезвия, но, если не исторгается, то с ядом, с кровью, как угодно, лишь бы скорей!

Обессиленный лег, ворочался, к утру забылся и даже видел легкие, просторные сны.

На другой день возвращался на закате, подзабыв вчерашнее, окрыленный удачным рабочим днем, гордый легкостью, с какой он, гуманитарий, схватывал и излагал на родном языке изобретателей-энтузиастов непростые вещи, им не дававшиеся. Думал о них, о Тедди. Тедди был мормон и склонял Джея, нерелигиозного иудея, к мормонству. Ты уже сделал шаг к Христу, иронически говорил он, что тебе стоит сделать еще шажок? Джей, игнорируя бестактность довода, отвечал, что "еще шажок" может стоить ему спасения души. Спасением души ты рискуешь, не делая этого шага, уверенно отвечал Тедди, и на другого я не стал бы тратить слов, но ты такой человек, я просто не могу видеть, что ты сидишь в доме, на котором крыша горит. Джей подумал, что крыша горит над всеми, но теперь, на шоссе, думал, что формальным ответом было бы – "Не зря ли ты волнуешься? Быть может, это на твоем доме крыша горит". Он отшутился, что, вот, дескать, ребята сформулировали заповедь новой религии: "Двух вещей не делай дважды: не женись и не меняй веры". Двигаясь в вязком трафике, он снова припомнил разговор и эти Десять заповедей, не совсем, впрочем, абсурдные уже потому, что все были запрещающие:

        1. Не упрекай – и да не упрекаем будешь.

        2. Ничего не записывай. Любая мысль, даже абсурдная, будучи записана, да ещё в лапидарной форме, приобретает видимость истины. Это опасно!

        3. Не употребляй глаголы в негативной форме, за исключением возвратных.

Лишь последняя была позитивной, и то наполовину:

        10. Пей, но не напивайся!

Солнце висело в синем тумане на западе большим тусклым шаром, уже почти касаясь холмов. На виадуке, как всегда, шла борьба без правил. Машины толпились у светофора, вдруг выскакивали и вклинивались в поток с бензозаправки и торгового центра. На середине виадука Джей глянул вниз, на мельтешение скоростного шоссе, и, возвращаясь к насущной дорожной ситуации, скользнул глазами по косогору.

И увидел группу на пленэре. За изгородью, чуть выше шос-се, лежал громадный черно-белый бык. Он лежал в позе преста-релого и вполне уверенного в результатах прожитой жизни вель-можи, что-то лениво жевал и надменно глядел на дорогу и суетившиеся на ней машины. А за Быком, почти касаясь его копытами, стоял дряхлый белый Пегас, и поза его была позой неуверенного в итоге прожитой жизни труженика, черпающего уверенность в избытке таковой у вельможи. Голова Коня была устремлена в ту же сторону, ракурс голов обоих животных совпадал до угловых секунд, оба, несомненно, созерцали ту же картинку, и это была гармония, какая лишь в бессловесности возможна. У Джея перехватило дыха-ние. Ему нервно сигналили сзади, он тронул машину, но огляды-вался, пока строения торгового центра напрочь не скрыли косогор с фермой.

Вечером в своей конуре он сидел за тумбой с лаптопом и думал, что высказать душевную муку – ну, не высказать-высказать, а так, пытаться, – можно при одном условии: мазать словами, не слишком даже их выбирая и совсем уж не экономя, именно мазать, тогда в сумбуре вырывающихся и не обязательно связанных с темой воплей-слов, как в рисунке ребенка, может возникнуть контур несчастья, называемого судьбой. 

Утром, по дороге на работу, приближаясь к косогору с фермой, он щурился против солнца в надежде увидеть группу на пленэре. Ее не было.

День пролетел в ожидании вечера. Но и вечером, возвра-щаясь по той же издерганной Сотой дороге, он группы на пленэре не увидел. Косогор пустовал. Жлобские амбары супились серостью, не смягчаемой даже солнцем, да торчала за ними силосная башня, обезглавленная по случаю силосования. От перекрестка он отъезжал с тоскливым чувством. О Быке и Коне думалось как о задушевных друзьях: сидеть бы да молчать вместе…

* * *

Был иной маршрут к месту работы, без светофоров, длиннее, но быстрее. Но Джей упорно ездил дерганым перекрестком и вертел головой, от чего лишь усиливался синдром рюмашки. Иногда паслись на косогоре понурые, нелюбопытные лошади, но Быка и Коня он больше не видел. А этим вечером, подъезжая к дерганому перекрестку, о них и не думал.

Этот день вообще не задался. С утра, просматривая чертежи, представленные к описанию, Джей нашел ляпсус в технических условиях и не удержался, сказал-таки об этом пропустившему это инженеру, одному из своих парней.

А после обеда приключилась стычка с Tедди.

Джей предложил: после обеда, во избежание дальнейшей путаницы, собрать конструкторов и пройтись по всем примечаниям на чертежах. Тедди сказал, что ему срочно надо к педиатру с новорожденным сыном по поводу хронических запоров малыша, врач уже смотрел его и даже заикнулся о вероятной операции. Джей заметил, что дело это у младенцев обычное, в России дети растут под шорох клизм и неплохо вырастают, а американцы со своей сверхразвитой хирургией то и дело оперируют. Осуждением операций он не ограничился, кольнул еще и пересадкой органов: мол, некоторые обладатели красивых голов даже не подозревают о смысле своего рождения. Тедди усмехнулся: "Куда большая опасность подстерегает обладателей умных голов, притом, вовсе не для пересадки…" – "Это что, намек? Выхлоп раздражения по поводу бесплодных усилий обратить меня в твою веру? " – вспыхнул Джей. – "Но ты и пугаешь типично по-русски, – нелогично извинился Тэдди, – у меня даже возникло желание стереотипизировать тебя в качестве русского". – Ах, вот как? (Джей уже не сдерживался). Тогда пусть типизирует его в качестве не просто русского, а совет-ского, это специфическая и совсем уж неповторимая националь-ность. Кстати, Тед падает ниже нуля, не пристала ему, миссионеру, болезнь века, стереотипизация, эта школа ненависти, помогающая отделять людей сперва по расовому признаку, потом по националь-ному, по вере, по размеру дохода, по любимой футбольной команде, хватит, Джей устал – от века, эры, от всего этого лицемерия, от типизации, только пусть Тэд не говорит ему, что держал его за хорошего человека, а теперь...

– И теперь держу, – кротко сказал Тедди, глядя на Джея своими удивительными глазами, но Джей уже не мог остановиться: не думает ли Тэд, что явившегося Иисуса мы узнали бы и обрадовались ему?

– Уж не себя ли ты имеешь в виду? – вспыхнул Тедди.

– Почему бы нет, данные подходят, – поворачиваясь уходить к своему столу, пальнул напоследок Джей.

Тэдди вышел, не простившись, а Джей до шести ждал его возвращения и уехал, не дождавшись, с тяжелым сердцем…

… Красный свет на светофоре сменился зеленым. Это означало, что движение замрет и начнется снова, когда зеленый будет на исходе или даже опять сменится красным.

Джей ездил на двухдверном "Шеви", который купил по дешевке ввиду отсутствия в машине кондиционера, желтой глухой окраски и сумасшедшей распродажи. Он называл свой "Шеви" не иначе как кабриолет и относился к нему с иронической приязнью. Сказав "Стоп!", он осадил послушный кабриолет у самого бампера резко затормозившей впереди машины и скосил глаза к ферме. Кто-то там был, но разглядеть он не успел, сзади яростно сигналили, это явно относилось к нему, в зеркале заднего вида он увидел грузовой "Форд" и взбешенного аборигена за рулем. Джей газанул – и тут, опережая его, вырвался с бензозаправки белый трак, у самого лица вспыхнул его стоп-сигнал, и Джей, даже ожидая, все же не поверил, что белый трак продолжает приближаться со скрежетом, какого в жизни не доводилось слышать. Зашевелилась, словно улыбаясь ему, приборная панель кабриолета. Она вкрадчиво выгибалась вдоль длинных волокон и коробилась на коротких, несущих. Потом в ней появились тонкие линии, зазмеились лучиками в разные стороны, и пошли-побежали, краска на них пожухла, стала менять цвет, вдруг распалась на мелкие ячейки и вся разом осыпалась, панель плюнула круглым плексигласовым окошком манометра, и тут он понял, что делать ему уже нечего, все сделалось само, все понеслось галопом. Затрескались и застреляли осколками приборы, катастрофически-быстро надвинулось лобовое стекло, что-то стиснуло левую руку, в зеркальце Джей увидел собственные удивленные глаза, а прямо перед собой, на округлом зеленом косогоре, Быка и Коня. Бык тоже стоял, впереди коня и пониже, и рокочуще басил: "Мистер! Мистер! Мистер!"

***

Черно-серая тьма оживает. Она выстраивается в узор поли-рованного мал&