|
m r o m m . com Журнал Стихосложения____ mromm@mromm.com |
М О С Т
Проза и стихи русскоязычных литераторов Сан-Диего
2008
Владимир Ротарь
|
|
Владимир Ильич Ротарь, профессиональный математик, автор более ста научных работ и четырёх книг по Теории Вероятностей и её приложениям, доктор наук, профессор. Неплохо знает поэзию и даже иногда пишет сам.
|
СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ
* * *
Судьба и в том, чтобы стенанья
Души живой от речи отделить.
Не то, чтобы о том совсем не говорить,
Но оттенить необязательность признанья.
А речи ясные вести,
И говорить – вот лыжник, красное на белом,
И видеть – цельность в плоде зрелом,
А в фарсе юность травести.
И каждый день как заново начать,
Как печь хлеба, как сапоги тачать,
Так, полюбив всю тяжесть ремесла,
Ей и служить, сполна и без надрыва,
Распознавая терпеливо,
Приметы тайные, которым нет числа.
Ну а душе живой – той, чтобы была в начале
Стиха и жизни, воли не давать.
Она на то лишь, чтобы речи придавать
И напряжение, и горький вкус печали.
АПРЕЛЬ
Пронизан воздух музыкой незримой,
Вплелись в его златую ткань
Легчайший звон и шум неутомимый.
… Из шорохов, из шёпота, шуршанья …
Из говора воды, твердящей, что апрель
Обрушит сверху серебра обвалы,
Затеет снега черноту и листьев палых прель,
И праздник зелени, и свежесть влаги талой,
А от неё земля прохладна и черна,
И воздух зыбок словно в миг творенья.
Но это всё потом –
сейчас же только музыка слышна.
… Тромбона глас, виолончели говоренье.
… Из шелеста, из посвиста, из стука.
… Разрывов тишины.
И рядом, и окрест
То снега скрип, то ветки треск,
То звон стекла,
И всё на перехлёст, на отзвук и на продолженье.
Подспудно, но легко мелодии движенье,
И вслед за ней идти – как душу раздарить.
Рискни,
Приемли каждый тон, любому звуку внемли,
И замысел храни,
Когда Апреля дни
Идут на землю,
И настаёт пора свободно говорить.
* * *
И разбилось стекло, и звенели о камень осколки,
Треснул холст, и упругая ткань взорвалась,
Пересуды исчезли, и стихли унылые толки,
И свободная ясная речь полилась.
Это было, иль не было? Мудрая память не держит
Только даты, но помнит и свет, и тепло
Того летнего утра осуществленья надежды,
Когда смысл обозначился, и от души отлегло.
Словно мысль всеохватна, и податливо слово,
И возможно чужое как своё воспринять.
На мгновение высвечена, проступает основа,
И в нахлынувшем свете исчезает опять.
Ощущение полно, и дух обретает свободу.
В обрамлении дат он уже не находит нужды.
Меты времени созданы слабости сердца в угоду,
И излишни в мгновения счастья и строгой беды.
* * *
Он всё перепутал и, чтобы было смешнее,
Перемешал, и концов не найти.
Откровение ложно, нить окажется много длиннее,
И в длине её новые смыслы, и снова твердишь про пути
Его. Все из каких-то зигзагов и петель.
А назад посмотреть – ничего кроме строгой прямой
Не увидишь. Смотри – он сегодня и кроток, и светел.
Так не верь – это выверт снобистский,
И хладной водою омой
И лицо, и пустые ладони.
О, как он лелеет забаву
Озарением смысла сполна одарить,
А потом посмеяться, завесы слегка приоткрыть,
Перерезать ненужной вдруг ставшую нить,
Утверждая свою без того непомерную славу.
Снежным ливнем избит и исколот,
Беглой поземью подметен,
Снова молод сверкающий город
В архаичном величьи колон.
В невозможном смешении стилей,
В отраженьи судьбы и времен,
Снова молод и снова всесилен,
Снегом утренним убелен.
По снежной целине размашисто бежать
И задыхаться от усталости и пота.
Какая это тяжкая забота,
Какая легкость в ней и благодать.
И встретив женщину в дразнящемом свитерке,
Ей предпочесть с минутным колебаньем,
Снега и лес, и тяжкое дыханье,
И жуткий спуск оврагом и к реке.
Приезд, крыльцо, и душа обновленье,
Как завершенье свежесть простыни,
Пересчитать оставшиеся дни,
И книгу взять, и продлевать мгновенье.
И переполненный готов взорваться миг,
А в странной книге пишется курсивом,
Что ярок день, и снег сверкать привык
В
том мире, где
так женщины
красивы.
– 1 –
И отдают в воспоминанья
Себя река и старый мост,
Стен монастырских очертанья,
Опушка леса, и погост.
Дождём размытые дороги,
За поворотом озерцо,
И тихой девочки тревоги,
Её этюдник и лицо.
Когда исчислен час ухода,
И то, что было, сочтено,
Всё, что таит в себе природа,
В неоднозначности дано.
И высекает в сердце осень
Дорогу, лес, и водоём,
И монастырь, и неба просинь,
Оставленную дождём.
– 2 –
Вот дождь пошёл, размыл дороги ,
И за завесою своей
Сокрыл суровые чертоги
Монастырей.
Чтоб не распаться, а остаться
Они за маревом могли,
Опять им надобно вписаться
В красу земли.
И проступая в блёклой дымке,
Вновь побеждать им день за днём
В том пресловутом поединке
С небытиём.
Трубя призывно и гортанно,
Сырые ветви разводя,
Бредёт, окутанный туманом,
Оставшимся после дождя.
И в нетерпеньи полном счастья,
И переполненный собой,
Он знает – он уже не в власти
Сейчас не властвовать
Над той,
Что где-то в заросли глубокой,
Вписавшись в леса благодать,
Пригнула шею, водит оком,
Дрожит и тщится убежать.
И всё, как прежде, как когда-то
И началось, и повелось.
Труби мой жаркий, мой сохатый,
В желаньи полнокровном – лось.
***
А давай – в деревне, в воскресенье
Под молчанье вдумчивых свечей
Понимать огромное значенье
Ничего незначащих речей.
Треск в печи, и чайник кипятится,
И жильё освящено огнём,
Хорошо вдвоём там очутиться,
Очутиться чудом, и вдвоём.
Утром снег там тенью изрешечен,
Ветви вётел – волосы гулён.
Простодушен говор здешних женщин,
Ясный взгляд природой умудрён.
За околицей забытая дорога
Врезалась в лесную целину,
И ведро колодца,
Под рукою дрогнув,
Бьётся, устремившись в глубину.
На дороге встречу ль дроги я,
Иль к калеке капля жалости …
Слава, слава вам убогие,
Вы одни мерило жадности
К жизни. Трижды разобижены,
Что с рождения положено,
Вам не дадено, но трижды вы
Тщитесь жизнью невозможною.
Пусть сей крест до смерти вам нести,
Как весна в окно больничное,
В вас недель тоскливых радости
Словно в лупу увеличены.
Всяк из вас философ – в бедности,
– Чай не целый век печалиться.
Вы не можете от щедрости
Позволять себе отчаяться.
Искупленьем лишним вроде вы,
Улыбаясь каждой малости,
И на паперти юродивый
Что-то говорит о радости.
* * *
В дни юности моей был чист и полнокровен
Мой город. Улицы длинны,
Дома высоки. Ёмкою любовью
Он помнил звуки дня в минуты тишины
Ночной. В минуты возвращений,
И лёгкости, и свежести ночной.
В дни юности моей исполнено значенья
Всё было – каждый миг, и целый мир земной.
В дни юности моей был радостью подарок
Любой, ноябрьский снег был бел, а ёлок дребедень
Ярка, был взрывно светел март, июль был жарок,
И каждый день был новый день.
От этих полных дней я накрепко отвязан,
Я сам ушёл, чтоб осознать полней,
Что если в чём я мудр, то мудростью обязан
Я только им, дням юности моей.
Глянул в пыльное оконце,
Вниз вдоль темноты перил
Вышел, и увидел солнце.
Горы солнца. Их сложил
Кто-то слышащий и зрячий,
Необъятный вширь и вкось,
Кто воистину прозрачен,
Каждой жилкою насквозь.
Тот, кто в поисках упорен
Прожил много трудных лет,
А однажды встал и понял,
Вздрогнул, вспомнил – просто свет.
Юношеская поэма
Я бога не искал,
Ни в детстве не искал, ни позже.
Ни зрел, ни мал
Я не кричал
В минуты злые “Боже!”
В сомненьях, бедствиях, борясь, моля, зовя,
Я бога не искал –
Он был всегда со мною.
Мой бог, моё владение, я не хотел иное.
Тот бог был я.
Как много
За то, что в жизни изменить он ничего не мог,
Мы порицаем бога.
Я знаю, почему так слабы мы –
Я – бог.
Царить, вершить – что в этой мелкой страсти?
Кто слишком силен – слаб,
Кто царь – тот раб.
Хотя бы царской власти.
А я ходил на праздник мышц и кожи,
На праздник чувств и тела.
Душа моя не делала всё, что хотела –
Я жил ведь по законам –
Божьим
Ни почестей, ни славы
На небе нет.
Зато имел я право
Пить целые моря отравы
Обмана,
И быть в живых –
Для бога ведь не странно.
Я мог как бог бывать с людьми сердечен,
И даже думал я, что вечен.
Церквей, молитв мне надо было очень мало,
Я никого не заставлял кричать “Осанна!”,
И лишь одно желание как Парка за душу меня хватало
– Положенное мне по сану.
Трудом уже достигнутое множа,
Боясь отстать до боли и до дрожи,
Любил смотреть, как жизнь каждый прожил –
Как бог иль как подонок –
Божий.
Нет, я был совсем не безучастен
К страданиям земным, болезням века,
О, очень часто, слишком часто
Я к вам являлся, жил средь вас в личине человека.
... И каждый год мои обряды строже.
Землёю шествуя, и в облаках скользя,
Вот только некому молиться.
Боже, Боже!
Моя вина –
Мне `иначе нельзя.
1961