Александр Бурш

 

 

http://litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=1886

 

Платье черного сатина

(Из цикла «Так было»)

 

Платье черного сатина,

Боль бессонная в глазах...

На комоде паутина,

Паутина на часах.

Стрелки тикают: «Исчезни!

Что явился?! Что стоишь?!

Здесь владения болезни -

Ты ее не победишь.

Ты беги, пацан, отсюда,

Здесь хозяйствует беда –

Заскорузлая посуда,

Пожелтевшая вода,

Печь с оторванною дверцей,

Вонь прокисшего вина...

Здесь разорванное сердце

И минувшая война.

Ждут тебя твои задачи,

Ждет отцовский патефон...

Ну о чем, пацан, ты плачешь,

Глядя в проруби икон?»

 

 

Вот он - двор, точнее – дворик

(Из цикла «Так было»)

Вот он - двор, точнее – дворик,
А вернее – целый мир,
Где курил цигарки дворник,
Хмурый и хромой Кадыр.
За Кадыром, у сарая,
Кучковалось пацанье
И сушила тетя Рая
Посиневшее белье.
А подальше, у прогалин,
Где Полкан ворчал во сне
И мрачнел товарищ Сталин
На облупленной стене,
Был подвал с дощатой дверкой.
Там я прятал свой кастет
И держали мы с Валеркой,
На двоих, велосипед.
Слева – синий купол храма,
Справа, в обрамленьи дня,
У окна стояла мама,
Поджидавшая меня.
В храме – склад на две артели,
А по этой мостовой
Мой отец пришел в шинели
Из Германии домой...

Говорят – мы жили в годы

Преступлений и потерь.
Я оттуда вышел родом.
Что поделаешь теперь?

 

 

Семейные фотографии

 

Важный, как член Государственной Думы,
С греческим носом, глазами плотвы,
Этот, плечистый в добротном костюме,
Кожу возил в Петербург из Литвы.
Рядом с ним женщина в кофточке узкой,
Брошь и цепочка, но все без затей,
Где-то, когда-то в глуши белорусской
Тем и жила, что кормила гусей.
Эта красавица с ротиком детским,
В платье, едва прикрывающем стать,
Всю свою жизнь изучала немецкий
И обучала читать и считать.
Этот брюнет, что в эль-грековском стиле –
Тощая шея, огромный кадык, -
Письма писал молоком из Сибири.
Там же и сгинул. Он был большевик.
Это вот дочка марксиста с курсисткой –
Толстые косы, тугие, как плеть.
Жизнь посвятила бензина очистке
И разлагала по формулам нефть.
Этот, в очках, - социально враждебен,
Мать - подкулачник, папаша – магнат.
Строил на Волге, форсировал Неман
И в Ленинграде читал сопромат.
Это их сын в неторжественном виде.
Славный был малый, да вот – постарел.
Как сопромат отродясь ненавидел,
Так об очистках и знать не хотел.
Всё к справедливости общей стремился
И оставался всегда не у дел,
Горькую пил, на горянке женился...
Это вот сын их. Смышленый пострел.
Умный, как член Государственной Думы,
С греческим носом, с глазами плотвы,
Рослый, плечистый, в джинсовом костюме.
Кожу затеял возить из Литвы.

 

 

Висел табачный дым

(Из цикла «Еврейский квартал»)

 

Висел табачный дым

В замызганном подвале.

На весь кошерный люд

Готовился паштет

И Бога в суете

Так часто поминали,

Что думалось тайком:

«Его, пожалуй, нет».

 

Мы созидали Мир

С крутым хасидом в паре.

Мы затмевали свет,

Мы освещали мрак...

И гармонично шел

Моим штанам «сафари»

Громоздкий, словно храм,

Раввина лапсердак.

 

Мы изживали все

Гоненья и обиды.

Я плакал, чистя лук

И жаря потроха.

Стволом торчал мундштук

Из бороды хасида.

А Бог, конечно, был.

Он слушал и вздыхал.

 

 

 

На лестнице шагов размеренные скрипы

(Из цикла «Еврейский квартал»)

 

На лестнице шагов

Размеренные скрипы.

В каморке, среди книг,

Менор и пыльных стен,

Пейсатый книжный червь,

Уткнувшись в манускрипты,

Отыскивал следы

Затерянных колен.

Зачем их Бог увел

В обозах ассирийских?

За что Он им послал

Языческий полон?

 

Как это было все

Знакомо. По-российски.

Ушли и нет людей.

Есть только плач и стон.

 

 

МОНОЛОГ СТАРОГО ЧЕЛОВЕКА

 

Что ордена? Носил пока
Ценилась, знаете, отвага
Сорвавших свастику с рейхстага
Солдат гвардейского полка.
И продолжалось бытиё,
И мы свои играли роли,
Мечтали все о лучшей доле
И даже верили в нее.
Так получилось неспроста,
Не в кураже пустого фарса:
Ведь коммунизм был и от Маркса,
И коммунизм был от Христа.
Нет, не в плену чужих затей,
О чем мечтали – тем и жили.
Но коммунизм от Джугашвили
Куда доступней для людей.
Вы скажите - все это зря!
Как говорится, воля ваша.
Но возводить цеха Химмаша –
Не значит строить лагеря.
И уж куда как вам видней,
Но годы учат не жалея,
Что жизнь людская – не идея
И даже не борьба идей.
Все просто в ней - не укради,
Не осуди, не стань судимым,
Не возжелай, а полюби,
За все воздай и будь любимым.
Будь зол, но душу не губя,
Пройди свой путь до высшей точки.
Когда твои родятся дочки -
Тогда познаешь сам себя.
И примешь быт, как бытие,
Без отпусков и без отлучек,
И встретишь ты явленье внучек,
Как возрождение свое.
Нет, не в крови, в поту лица
Мы созидали счастье наше.
Но правы вы, и на Химмаше
Срывались глотки и сердца...
Да, отступили времена.
Пришло безвременье и смуты,
Тянулись долгие минуты
Без пробужденья и без сна.
Ну как убережешь свое?!
Вам объяснять, увы, не надо,
Что все подвержено распаду –
И жизнь, и быт, и бытиё.
И где теперь она - семья?!
Разъехалась по белу свету.
Вины в том нет, а есть Планета,
Нам не чужая - не своя.
Что толку в небе над землей,
Коль речь о прерванном полете?
Скажите, чем же вы живете,
Когда живете не семьей?
Ведь это ж ясного ясней,
Что, от безродности мертвея,
Жизнь вырождается в идею
И, наконец, в борьбу идей.
Сквозь поколенья и века
Протянуты живые нити -
За это вот не грех и выпить,
И даже пьяным быть слегка.
Ну, что же вы?! Хотя б вина...
Я понимаю мысли ваши –
Жизнь не кончается Химмашем.
А чем кончается она?

 

Уже в печи сгорает газ...

Уже в печи сгорает газ,
Дождь моет улицы и крыши
И я о Вас почти не слышу,
Я только вспоминаю Вас.

А ночь туманом отекла -
Лишь фонарей тускнеют блики.
И дождь смывает Ваши лики
С холстов оконного стекла.

Пойду согреюсь у огня.
Уже не долго ждать осталось.
Придет зима, за нею – старость.
Отнимут память у меня.

 

 

 

 

 

Ханука празднуется евреями в конце года, примерно в то же время, когда католики и протестанты празднуют Рождество. Исторической основой праздника является победа евреев, возглавляемых Маккавеем, в войне с греками, принесшая Иудее независимость. Религиозной основой - чудо, совершенное Богом, когда осажденным евреям однодневного запаса масла хватило на восемь дней. Поэтому празднование продолжается восемь дней. Каждый следующий день торжественно зажигается дополнительная свеча. Традиционным угощением во время Хануки являются картофельные оладьи – латкес

 

 

День восьмой. Зажгли восьмую свечку... (ЕВРЕЙСКИЙ КВАРТАЛ)

 

   День восьмой. Зажгли восьмую свечку.

   Масла не прибавилось в горшках.

   Два сверчка тревожатся за печкой

   И мозолям тесно в башмаках.

   А на скатерть синего узора,

   Рдея при малиновых свечах,

   Горы латкес водружает Дора.

   Шаль у Доры млеет на плечах.

   Надо с Дорой как-нибудь поладить,

   Чернота в глазах ее - без дна.

   Сладок вкус картофельных оладий.

   Терпок вкус кошерного вина.

  

   - Коль раввин читает по бумажке

   Нам о чуде целых два часа,

   Ты мне, Дора, поднеси рюмашку -

   Выпьем мы с тобой за чудеса.

   Я серьезен. Нет причин для смеха.

   Не глумливы люди на Руси.

   Маккавей побил свирепых греков -

   Как же нам с тобой не закусить?!

  

   Убывает масло. Нету толка...

   Отлучилось, видно, Божество

   В мир, где люди наряжают елки,

   Собираясь встретить Рождество.

 

 

ОСЕНЬ

 

   Захлопнулись двери с гриппозными хрипами,

   Вчерашняя жизнь расползается в слизь.

   А ветер глумится над голыми липами

   И солнце таится на ветках, как рысь.

    

   В тягучей воде отражается просинью

   Недобрая тяжесть разбуженных век.

   Но душу озябшей, простуженной осени

   Согреет, с любовью укрыв ее, снег.

 

 

Зеленоватые обои...


Зеленоватые обои,
Окна готический проем.
Я не один. Теперь нас двое,
Мы на два голоса поем.
А за распахнутым окошком
Дорога в давние мечты...
В золе печеная картошка.
И только двое - я и ты.
Костер сгорает за рекою,
Уносит лодочку река.
А в этой лодке только двое.
В моей руке - твоя рука.
Приткнется лодочка к причалу
И мы сойдем на тот причал.
И нет уже моей печали -
Есть на двоих одна печаль.
Томление лесного пляжа,
Жужжанье захмелевших пчел.
Ладонь доверчивая ляжет
Легко, как счастье, на плечо...
Потянется за птичьей стаей
Следов невидимая нить.
Я не один. Теперь я знаю,
Что значит женщину любить.