Александр Маркман

 

Говорящий на всех языках...

 

Говорящий на всех языках

вероятно иного печальнее,

ведь не литера - посох в руках.

Слово было в начале, в отчаяньи,

чтоб венчать то ли боль, то ли страх,

а душа - порожденье молчания.

 

Но, войдя в обода наших глаз

как движение в раму картинную,

нота "до" открывает рассказ,

подтверждая, что в "си" обратим её,

а в душе - теорема о нас

с доказательствами от противного.

 

А душа, этот палец у губ,

будет как фотоплёнка засвечена

слабым шорохом, голосом труб,

но однажды, как можно беспечнее,

назовёт некто глух или глуп

красноречие кроваворечием.

 

1999, Сан-Диего

 

 

Погибшему другу

   С.М.

 

Потревоженный раненым треснувшим льдом,

потрясённый граната раскрытым плодом -

расточителем крови парной,

здесь лежит победивший себя.  Вороньё

бьёт поклоны уже не природе самой,

но скорее законам её.

Оловянный солдат!  Расскажи, не благой

ли (зачёркнуто "ангел")-хранитель, другой,

преступивший знакомый завет,

переправил с награбленным в кованый ларь

все твои прегрешенья, как если бы пред

громом неба ты слёг на алтарь.

Подходил как Иакову шкуры наряд,

как спасителю - жизнь, как усопшему - яд.

Разрешившимся в зябкую рань

он дробинкой за целым стоял, но того,

кто за ним резервировал очередь в рай,

не назвать продолженьем его.

Волооким присяжным на страшном суде

он твердит про деревни забытые, где

летописец сидит, разомлев,

по-восточному плачет туга-тетива,

сквозь песчинки судьбы на ничейной земле

прорастает репейник-трава.

И когда не кричится, как будто волной

захлестнуло, как будто гранит именной

предназначен тебе одному,

самый скверный стрелок, самый загнанный зверь,

обернись и возрадуйся: вот почему

он спокоен.  Спокоен теперь.

 

199б, Сан-Диего

 

 

Разговор с садовником

 

Меня беспокоит вопрос, как тебя беспокоит заноза.

В момент откровенья, пока ты от месячной выручки пьян,

amigo, признайся, что точно такая же чайная роза

росла бы вполне без тебя. Как сурепка растёт и бурьян.

Разверзла бы ровным дыханием сонные хляби и тверди,

но после, под утро, при взгляде на эту нездешнюю стать,

мы склонны её отнести к результатам нелепых усердий,

из лодок вычерпывать воду и бЕз толку копья ломать.

Доверься же мне одному. Я и сам на правах иностранца

как тЫ незаконопослушен. Мне тоже любая брехня

понятна как необходимость. И я попытаюсь признаться,

что даже слова прорастают и зреют помимо меня.

Слова, над которыми можно глумиться, смеяться и плакать

с твоих же дерев, может быть, осыпаются рядом и сплошь –

хватай и закапывай. Или впивайся в заветную мякоть.

А ты говоришь «no comprende», но не сомневаюсь, что врёшь.

И роза цветёт. Хоть могла бы раскрыться любая другая.

Тем временем автомобили плодятся быстрей, чем клопы,

домА пробивают асфальт, не стараясь, но пренебрегая,

и, кажется, аэроплан вылупляется из скорлупы,

а истины словно и нет, если сами её не расскажем.

Мы счастливы необъяснимо, пока занимаем умы

прекрасной напраслиной – делом нисколько не менее важным,

чем сбор урожая, который сажали нисколько не мы.

Не быть мне собой. Разве только собой на минуту прикинусь.

Бессмысленно сопротивленье. Настолько свобода легка,

что умысел видится мне в морфологии слова «стихийность»,

как в гуще кофейной на донце чужого тебе языка.

 

2005, Сан-Диего

 

 

Свидетели

 

Пока я блуждал, пока я

плутал в лабиринтах, мыкался

и лотосом или фикусом

мечтал наконец присесть,

весна подошла такая,

которую не заметили,

но в двери стучат свидетели –

разносят благую весть.

 

Одеты они нехитро,

печаль на челе нещадная,

то пастырская, то стадная,

хоть зверем на них завой.

Два цвета – и вся палитра,

что душу обезопасила

и тень Чарлза Тэйза Рассела

на башне сторожевой.

 

ПризнАюсь, что лишь условно

могу обратить внимание

на путь разочарования,

но, чтобы не разойтись

одним – увлекая в лоно,

другим – предавая преданность,

готов подобрать для всех для нас

приемлемый компромисс.

 

К Зевесу или к Перуну!

Зачем я такой вам полностью?

Накормим волков духовностью,

при том пощадив овец:

в буддизм, в староверы, в сунну,

в хлысты, в прыгуны, в любавичи,

а то ведь ещё играючи,

в скопцы. На худой конец.

 

На свете любая ересь

подобна невинной шалости.

С одной проживу до старости,

другую на час куплю.

Их ревность – больная верность

за всеми придёт заблудшими

безумцами да кликушами,

за что я их и люблю.

 

2005, Сан-Диего

 

 

Человек-оркестр

 

Человек-оркестр,

а вчера казалось - коробейник

у дороги место

занял так, как занимают денег

у своих во сцене

хмурых братьев и сварливых сестр,

словно нет спасенья

от того, что человек - оркестр.

До чего по-птичьи

всякий исполнитель монолога

мелодраматичен,

даже опереточен немного,

на пунктир моментов

с легким отклонением настроен,

но аплодисментов

и восторгов огненных достоин,

ибо хлороформ

строчек пешеходного квартала -

ноты, по которым

слажены из алого металла

трубные тюльпаны

празднуют гротеск температуры,

месятся тимпаны

в идолоподобные фигуры.

И завидев это,

как в фонтан приезжий безмятежно

зашвырнет монету,

потому что столь же неизбежно

сколь необратимо

сей канон блаженный раздается:

все проходит мимо,

только перекресток остается.

Там-то я зимою

свой медяк пустячный отоварю,

там-то снег за мною

побредет вослед хромою тварью

вдоль скамей садовых,

вдоль залегших в спячку херувимов,

вдоль всего святого,

вдоль всего, что проходило мимо,

вдоль чугунных кружев,

вдоль центростремительных часовен,

там окно наружу

до межи распахивавший волен,

к далям и пределам

простерев ладони над зюйд-вестом,

быть единым целым -

человеком, улицей, оркестром.

 

Вот как он играет,

вот как он несбыточно играет.

Так оно бывает.

Так бывает. Редко, но бывает.

 

1997, Сан-Диего

 

 

* * *

 

Я, допивая чай, гляжу сквозь дно китайской чашки

в бинокль цвета радуги и хрупкости фисташки.

За перламутром - светотень и контуры жующих

негромких собеседников, а в центре этой гущи -

возможность в раковине жить и слышать шум прибоя

и видеть сны, что означает - быть самим собою.

 

Действительно, откуда эти странные замашки?

Я, допивая чай, гляжу сквозь дно китайской чашки,

я в заповедной сердцевине проверяю чувства

и понимаю, что допить - великое искусство.

В короткий миг, когда стена из тонкого фарфора

теряет начисто разряд столового прибора,

сильно стремление сосуда в глотку перелиться,

хотя несовершенство форм так искажает лица

негромких собеседников, но в центре этой чащи

я, допивая чай гляжу как в колокол звонящий.

 

1988, Баку

 

 

Лубок

 

А кому какое дело, что журавушка летела

не с постылым клином вместе, а напротив супротив?

Накурлыкивала нечто, что продольно-поперечно

и с изрядной долей домысла сошло бы за мотив.

Снизу купол золочёный да тиран разоблачённый,

ходит-бродит кот учёный, катит речка в озерцо,

обязательна берёза по законам симбиоза -

вот и мир простой, простите, как колумбово яйцо.

 

    Ай-да до чего ж вы далеки

    ой вы, бабы-мужики,

    а на миленькой сторонушке

    да развесёлые деньки.

 

А кому какое дело, то ли птица то ли дева,

то ли с ней окольцеваться то ль пойти на сеновал?

Не её ловили сети, не в неё охотник метил,

а, когда бы даже метил, всё одно бы не попал.

Ты - и гарпия и ангел, ты - и в центре и на фланге,

над рыбёшками Эшера, над кувшинками Моне.

Объясни мне, дурню, птица, что за ё-моё творится

заговор ли тут над раной или заговор в стране.

 

    Ай-да когда ты выше крыш

    разве что-то разглядишь?

    И родимая сторонушка

    отселе краше, чем Париж.

 

Не с постылым клином вместе из любови да из мести.

вот причины, по которым вся она до потрохов

извелась пока летела, но кому какое дело,

лицемерие, скажу вам, - самый честный из грехов.

Сим картинкам шесть на девять наше право не поверить,

больно яркие улыбки, дюже буйные цвета.

Переменишь угол зренья и является прозренье:

сунет грека в реку руку, а река уже не та.

 

    Там я кровинушкой в клеще,

    здесь ты снежинкой на плаще.

    Эх, разлюбезная сторонушка,

    тебя и не было вообще.

 

1999, Сан-Диего

 

 

Ye Olde Towne Candle Shoppe
(Магазин свечей в старом городе)

 

Кому, скажите, нужен дедов народный эпос,

когда в реестры краеведов не входит крепость?

Ослабь муниципальный ворот каприз монарший

и в результате старый город меня не старше.

Сквозь историческую справку в градоразделе

я направляю стопы в лавку свечных изделий.

Спешу признать себя в игрушке, в певце, в паяце,

фитиль нащупать на макушке, ретироваться,

в кармане праздного туриста уплыть за море,

стать самой скорой и лучистой из всех историй,

истечь окаменевшим потом и на исходе

придти сюда с круговоротом огня в природе,

где ты чело роняешь набок, умильно глянув,

на парафин пурпурных яблок, на воск тюльпанов,

на золотую рыбку рядом с птенцом упавшим,

на лес дворцов и колоннаду пизанских башен.

Недолговечные товары. Духовный голод.

А за окном не то чтоб старый, но старший город.

 

2000, Сан-Диего

 

 

Наставление

 

Я вчера приметил одного охальника,

он с неблагодарностью, скопидом,

обозвал сапожника киномехаником,

схлопотал за это. И поделом.

Потому как отруби тебе - не пряники,

ежели не видишь, то глаза протри:

кто рукоположен, например, в урядники,

кто канонизирован в бунтари.

    Только голь хитра,

    только боль мудра,

    только соль вкусна,

    только роль честна.

 

Слышу постоянно звуки бравых песенок -

каждый полон гордости за свой удел.

Вдоль рядов торговых и рядов ремесленных,

скажем, даже мастера заплечных дел,

именуя лекарем от эвтаназии,

ложным подозрением не обидь.

Не случиться битым бы в такой оказии.

Как тут, братец, быть, кем пожелаешь быть?

    Только голь хитра,

    только боль мудра,

    только соль вкусна,

    только роль честна.

 

Не беда, что с каждым днём короче перечень:

нонче вряд ли даже за свои харчи

ты помазан будешь в александр сергеичи,

завтра же в петры, допустим, ильичи.

Притворись хотя бы словно красна девица,

протруби хотя бы в обувной рожок,

полетай хотя бы как тебе умеется,

выбери корону по себе, дружок.

    Только голь хитра,

    только боль мудра,

    только соль вкусна,

    только роль честна.

 

1998, Сан-Диего

 

 

Посвящение всем

 

По кладбищу ходила экскурсия

с интересом, и только один

ухмылялся, поскольку был в курсе он

и не то, чтобы даже ходил.

Он-то знал, что тузы их крестовые

козырных убоятся червей.

Вот такая, представьте, история

с красной нитью, что тучи черней.

 

С полным правом изрекшие "Дожили!"

о свободе, не снившейся нам,

то погладят по спинке прохожую,

то закурят какой фимиам.

О, земные законы суровые, -

суета, обращённая в тлен,

пароходик, отдавший швартовы и

ничего не забравший взамен.

 

И не скрыться от этих превратностей

даже в самые светлые дни.

О какой, извините, приватности

говорить, если всюду они?

Отберите охранную грамоту

у теней, ибо что только не

примерещится пьяному Гамлету,

а расхлёбывать трезвому мне.

 

2000, Сан-Диего