Александр Таллер

Плагиат

Был Пушкин как бы ни при чем,
и не Нева, а Ориноко
пред мной неслася. Бедный челн
по ней стремился одиноко.

И думал я, пока вчерне:
«Нас было много на челне.»

 

Моцарт и Сальери
(маленькая трагедия)

В. А. Ведяшкину

нелепый как курица в клетке
я Бога о чуде молю
вдруг Моцарт на мотоциклетке
врывается в полночь мою

нет Моцарт нам это не снится
ты молод здоров и румян
но воет твоя колесница
как символ грядущих времен

где враг наш жесток и коварен
и гибель сулит гороскоп
музыка гремит полковая
в ростовском саду городском

случайную деву поручик
застенчиво в вальсе кружит
ах Моцарт бывают ли круче
чем нашей судьбы виражи

мы каждый живем как успеем
трусливого Бог бережет
ты браво скрипишь портупеей
а я пожилой дирижер

«Я — Вольфганг. А вас как звать?» — «Поля...»
как девушки стан невесом
но скоро чеченская пуля
поручика клюнет в висок

отряд не заметит потери
и Моцарт на поле сыром
уснет навсегда как в постели
под реквием жирных ворон

мой Моцарт ты гений как Пушкин
а я сочинитель в летах
мелодий твоих завитушки
любой напоет дилетант

а я бесталанный как мерин
по воле недобрых светил
гармонию алгеброй мерил
и гений с злодейством сводил

но плохо кончается повесть
ах Моцарт прощай и прости
ты умер а мой бронепоезд
застрял на запасном пути

 

* * *

Пылает всадник страстию к езде.
Страдает лошадь от любви к узде,
олениха — к развесистым рогам,
еврей — к России, мученик — к врагам.

Железной гайке пусто без винта.
Сочится кровью рана без бинта.
Не может жить бумага без пера,
без кошки — мышка, лес — без топора.

По лезвию томится естество.
Зеленой елке снится рождество.
Покой находит только в ножнах меч,
а голова не может жить без плеч,
хоть шею так и тянет к палачу.

Один лишь я не знаю, что хочу.

 

 

* * *

не разделяя доброго и злого
я написал «В Начале было Слово»
адам и ева яблоко змея
хрустальна твердь но слякотна земля

запущены неведомым арбитром
планеты покатились по орбитам
лягушки зачирикали в прудах
согнулся пахарь в праведных трудах

бедняжку-мышь приметил с неба сокол
а дева изошла любовным соком
но убоявшись пагубных страстей
обсохла и одна легла в постель

играл акын на странном инструменте
держал скрипач сонату на примете
но с высоты акын со скрипачoм
неотличимы были нипочем

за тучей круг луны маячил бледный
водил пером демьян какой-то бедный
стараясь исхитриться в рифму, но
все без него срифмовано давно

вел фараон себя весьма не гибко
вел моисей евреев из египта
неспешно с неба сыпалась маца
жиды втихую строили тельца

так погружен в привычные заботы
мир тек от воскресенья до субботы
неторопливой мутною волной
колеблясь между миром и войной

не различая доброго и злого
не помня что в Начале было Слово

 

* * *

Как древний, ныне вымерший шумер,
живу между Ист-ривер и Гудзоном.
Свобода! Можно бегать по газонам,
не опасаясь самых высших мер,
покуда Бог кровавым помелом
не разметет и этот Вавилон.

Как славно жить вдали от Хохломы
в предгорьях несоветской Оклахомы.
Вермонтские зеленые холмы
мне, кажется, с Молдавии знакомы,
а воздух от Невады до Невы
одной и той же полон синевы.

На раутах пью виски встояка
и языком как будто из фанеры
верчу во рту нерусские фонемы.
Россия бесконечно далека,
и сожжены дотла мои мосты,
что некогда тянулись до Москвы.

Вдали от ностальгических берез,
страдая от неврозов и обжорства,
когда тоска подкатится и жестко,
по-большевистски за сердце берет,
чей баритон я слышу из угла:
«На холмы Грузии легла ночная мгла»?

 


Как прекрасен этот мир!

Жизнь короткая печальна.
День прозрачен. Ночь темна.
Рыцарь с блеклыми очами
Вставит ноги в стремена.

Сердце в шрамах. Меч зазубрен.
Мелкий дождик моросит.
До чего же мир разумен!
До чего же мир красив!

Рано утром на востоке
солнце красное встает.
Рифмоплет рифмует строки.
Пахарь пашет. Блядь дает.

Источая скверный запах,
забулдыги водку жрут.
Солнце движется на запад,
повторяя мой маршрут.

Пароход волна качает.
Шулер карты раздает.
Блядь дает. Клиент кончает.
Час расплаты настает.

Порошок в вине цианист.
До краев бокал налит.
Молодой венецианец
залпом жажду утолит.

И пока он, ядом пенясь,
тщетно силится вдохнуть,
юный грек мечтает пенис
в попку ослику воткнуть.

У бедняжки нету мамы,
чтоб наставить шалуна.
Сквозь волнистые туманы
пробирается луна.

Самолет летит по небу.
Ночь спокойна. Путь далек.
Школьник лобзиком фанеру
филигранит. Блядь дает.

Что в моей волшебной линзе?
Кремль ли? Сфинкс ли? Колизей?
Вариации коллизий
средь плебеев и князей.

Но простой советский парень
тонко чувствует нутром,
что вовек неисчерпаем,
словно атом, электрон.

Что ему в деталях рыться,
биться рыбою об лед?
Жил на свете бедный рыцарь.
Мир прекрасен. Блядь дает.

 

* * *

Как-то раз, в конце эпохи,
не таясь, средь бела дня
вдоль по Пятой три японки
шли, не глядя на меня.

Аппетитны, как ириски
в ярких фантах кимоно,
три японские туристки —
я б!.. Да на фиг им оно?

Был разрез их глаз миндален —
эволюции продукт.
Жаль, что мне они не дали
и теперь уж не дадут.

В руки взяв себя под вечер
(ведь иначе не уснуть),
я подумал: «Человече!
Есть и им о чем взгрустнуть!»

 

* * *

Ты пиши, — мне говорили, —
остальное — мишура,
чтоб душа в предвечной лире
бренный прах пережила,

чтобы строгие потомки
помянули раз-другой,
проливая слез потоки
над изящною строкой,

чтоб по всей державе гордой,
от столицы до сельца,
жечь изысканным глаголом
обывателей сердца,

чтоб добиться высшей чести
и мороженой треской
возвышаться у «Известий»
в центре сквера на Тверской.

В центре ГУМа у фонтана
и в Вестчестерской глуши
без усилия, спонтанно
ты пиши, пиши, пиши!

Я не внял благим советам,
и теперь, когда я стар,
я жалею, что поэтом
в нежной юности не стал.

Слабый ток холодной лимфы
в лабиринте ломких жил
не всплеснет прелестной рифмы,
не растопит волглый жир.

Злое сердце бьется ровно.
Ночи зимние тихи.
А душе тестостерона
не хватает на стихи.

 

Понедельник

Начальник был не строг
ни так, ни в плане денег.
Но, как тюремный срок,
тянулся понедельник.

Томительно малы,
невыносимо скудны,
как капельки смолы,
сочились вниз секунды.

Янтарный бок сосны
казался безобидным,
как девичьи соски
тем летом позабытым,

как тонкое плечо
в загаре, словно коржик
(и, как магнит, влечет
полоска белой кожи).

Но крона по стволу
взлетала в небо мощно,
и в теплую смолу
уже влипала мошка.

Янтарный каземат.
В нем клетка шесть на восемь.
За окнами зима
соскальзывает в осень.

Вот листья облетят
и станут перегноем.
Но солнечный октябрь
плывет июльским зноем.

Покуда пляж звенит
веселым нашим матом,
луна взойдет в зенит,
и месяц станет мартом.

Я ж греюсь в январе
люминисцентной лампой.
А мошка в янтаре
еще шевелит лапкой.

Она сегодня тут,
вся на виду, но завтра
в ней, может быть, найдут
останки динозавра.

Что бисер ей секунд?
Что ей столетий смена?
Пускай себе текут,
а я все брошу смело

и скроюсь в монастырь
чужой молиться деве...
Работник, поостынь!
Забудь на миг о деле.

Дневной окончен труд.
«Bartender! Gin and tonic!»
Не расслабляйся, друг:
уже почти что вторник.