Борис Штейн

Борис Штейн – учёный, педагог и инженер, иностранный член Российской Академии Естественных Наук. Родился в Москве в 1950 году. С 1994 живёт и работает в Америке. В это же время начал писать и публиковать стихи.

Вечер

Одинаково в первой стране и в последней стране

надвигаются вечер и сумерки. В их глубине

сочинитель подвержен закату и свежести. Дрожь

пробегает волной. Так у Фета волнуется рожь,

а у Бродского – лавр, но с известною долей свинца.

Так сжимается время, приметы раздав до конца.

А порою охватит, прильнет неземной холодок

и в предчуствии вечном притянешь случайный снежок

или сладкие липы в распахнутом млечном окне.

Это все – невозможней, сильнее в последней стране.

Это все – чтоб уткнуться в тяжелый седой воротник,

чтобы старый хозяин к двойным переплетам приник

и, раздвинув потемки, попробовал снова сложить

тот же рай или ад по привычке посмертно любить.

Таллин - Балти

Как мы жили тем летом,

так не жил я потом:

в полдень в доме нагретом

оставались вдвоем,

ты в купальном халате

шла, веранду открыв,

было слышно, как катит

неумолчный залив.

А под вечер на Виру

в мокром блеске витрин

в утешение миру

был разлит ванилин.

На едином дыханье

промахнувши весь путь,

я хочу на прощанье

черный кофе вдохнуть

в незабвенном квадрате

между Карья и Пикк,

где к плечу на закате

Старый Томас приник.

Ты одна обогнала

эту тысячу лет

и, когда над вокзалом

вспыхнет северный свет

и назад в Бологое

побегут фонари,

- Что же станет со мною? -

Погоди, посмотри.

Я с тобой не расстался

на балтийском ветру,

опоздал, зазевался

и гляжу поутру,

как волна набегает,

полируя песок,

как над Копли взлетает

паровозный дымок,

как расходятся тени

на трамвайном кольце…

Что же, встав на колени,

так и надо в конце.

Из цикла “Речные стихи”

Начало лета в наших палестинах

отмечено лоточницами с квасом,

очередями к пригородным кассам,

пионами на каждых именинах.

И так неутолимо ожиданье

раскинуться на пляжах пикниками,

что не пугает ночь с проводниками

и добавляют поезд в расписанье.

Прекрасно созерцать, крутя педали,

как катит среднерусская равнина,

как под колёсами садится глина,

как дышат просыхающие дали

и, как в размахе вечера широком

вскипает пар отечества в окошке,

клубясь над блюдом с молодой картошкой,

посыпанной дурманящим укропом.

Прекрасно жить, тем паче ехать мимо

тех мест, где бульдонеж цветёт по кромке,

где осыпаются шары в потёмки

так невозможно, так неотвратимо.

***

Золотое руно октября

ранят поздние осы.

Неужели и это зазря? -

сменят цвет мериносы

и полезешь в карман за словцом,

да не скажешь в итоге

о блаженстве зарыться лицом,

просто вытянуть ноги,

не сверяя, часы узнавать

по гудку электрички,

и в остывшем шезлонге считать

бесконечные спички,

провожая неяркий закат,

над судьбой не трудиться,

не гадать, забегая назад,

чем же всё разрешится.

***

“Иная, лучшая потребна мне свобода...
По прихоти своей скитаться здесь и там”

А.С. Пушкин (Из Пиндемонти)

Теперь здесь все заброшено. Глухая

сырая зелень приросла к стене

пустующего ветхого сарая,

холодный плющ свисает на окне.

Соседи прежних дачников не знают –

так лучше, жизнь устроилась вполне.

Из-под тяжелых век, поддавшись дрёме,

гляжу – О, Боже мой, в который раз! –

как смутно дышит влага в окаёме,

и как закат преображает нас.

Мне кажется, что где-то на веранде

вновь затевается знакомый быт

и кухни зажигаются в гирлянде

соседних дач, и кто-то там сидит

укутанный, неузнанный и спит -

один, перед дождем на горизонте,

оставшийся по прихоти своей

стеречь следы пленительных друзей

и перечитывать “Из Пиндемонти”.

***

Ha этой лавочке пленён,

во-первых, падающим снегом

(укутан в шарф и заметён),

а, во-вторых, - тяжёлым небом.

Издалека, с нависших круч

не разглядеть тропинки, лыжни.

Лишь поезда бегущий луч –

свидетель жизни.

А ты не в счёт

в оцепенении напрасном -

снег всё сотрёт,

и всё сравняет с белым настом,

и обведёт по слою льда

еловых пасынков фигуры.

Пленён отныне навсегда

несходством кальки и натуры.

На эту лавочку присел

под опустившуюся лапу,

поправил ворот и надел

поглубже пасмурную шляпу.

Из цикла “Две встречи”

В безлюдном баре за пустым столом

не так заметно первое смущенье

и осень кстати – серо за окном,

а в зале вполнакала освещенье.

И можно влагу утопить в глазах,

согреться граппой или кальвадосом,

на сумрачных, тяжелых небесах

чертить, чертить горящей папиросой.

Быть гостем этой женщины, дышать

Нью-Йоркской сыростью и кутать плечи,

расставшись, невозможно пожелать

счастливее и горестнее встречи.

Манхэтэн, растекаясь по стеклу,

доказывает, что нельзя вернуться

и на мгновение. Но через мглу

попробуем хотя бы улыбнуться

самим себе на Kаменном мосту,

себе, спешащим по Волхонке в гости,

попробуем взглянуть через листву

на нашу башню из слоновой кости.

Так далеко не достигает страстъ,

так далеко едва ли внятны темы,

но простирается иная власть

и родственностъ привязывает нас

все бережней и выбирает с кем мы.

Holidays Season

Где легкие кресты

и древние раскопы,

встают аванпосты

красавицы-Европы.

Альпийская вода

и рейнские долины,

а дальше - холода

и в небе навсегда

остывшие осины

сгибает ветра свист,

но, как недолги сборы -

зима глазами лис

глядит в пустые норы.

Поднимешь воротник

по ледяной привычке,

зайдешь в подъезд, в тупик,

чтоб не задуло спички.

Напротив mall кипит,

рекламный щит дымится,

толпа в дверях спешит

привычно раздвоиться -

дают ночной сеанс,

а ангелы в витрине

рождественский романс

пиликают разине.

Укутаны в меха

декабрьские недели

и Jingle Bells впотьмах

доносит запах ели.

Немыслимый уют

дымящего зимовья

смягчает Голливуд

в великий час застолья.

И ты пожатьем плеч

в проёме небосвода

даешь сигнал зажечь

огни у края года.

Летит, летит снежок

на мокрые ресницы

и так светло, дружок,

светло, как будто снится,

что лучший праздник бел,

что льдом сковало лужи…

Прости, я не успел

остыть от этой стужи.

* * *

Закуска льнет к торжественной посуде -

балык обласкан в кузнецовском блюде,

на кобальте в глубокой синеве

к подножью оседает оливье.

Отпотевают Старка и Зубровка,

рубинами играет поллитровка

с Рябиной на армянском коньяке.

И стопка удлиняется в руке

у мастеров великой мизансцены.

Какие времена и перемены

напитков, блюд. Чудесная игра.

И линия гусиного пера,

летящая по папиросной глади,

оставлена одним поэтом ради

гусиных невоспетых потрохов,

не гонорара и не славы ради,

тем паче не для записи стихов.

В студенческой, подклееной тетради -

рецепты, как предания веков.

И разве Сидоров или Петров

опишут, сидя в милицейской люльке,

как чудно катит спазм, когда в кастрюльке

серебряной под масляной слюдой

к столу несут картофель молодой,

а следом осетра каспийской веры.

Дымит жемчужный бок в прожилках серы.

Щекочет пар над штучной де-валяй.

Под корочкой бормочет расстегай.

И стол накрыт на двадцать пять кувертов,

но имена гостей пока в конвертах.

* * *

Какой прекрасный труд напрасный

заглядывать через плечо

и отзываться горячо

тому, что дышит так неясно.

Угадывать через года,

кто в будущем твоём остался,

кто на века, кто навсегда,

кто и на час не потерялся.

Благослави того, кто внял

и, разлучаясь, примирился,

но трижды тех, кто догонял,

кто боль свою не умерял

и легким быть не научился.

* * *

За Лебяжим, за Стрелкой,

ближе к Крымскому мосту –

мальчик в кепочке мелкой

и в плаще не по росту.

Он – где с Крымского вала

гонит ломкая стружка,

где нежна небывало

золотая подружка.

Где прохлады достало,

где затянуты банты,

где однажды привстала

наша жизнь на пуанты.

Где играли так чудно,

понимали с полслова,

где и нынче нетрудно

понадеяться снова.

Он – где осень несётся

в Воробьёвские дали.

Неужели пробьётся

это время? Едва ли.

Как мы долго взрослели,

инфантильности дети,

но однажды посмели

и признались: “На свете

нету снега белее

прошлогоднего снега

и ничто не милее

нашей осени бега.”

Обожги эти листья,

дорогая прохлада,

эти поздние кисти –

вот и всё, что мне надо.

Золотая подружка

долго ждать побожится,

да под ноги ей стружка

с мокрым снегом ложится.