Эдуард Прониловер

Родился в Москве в 1949 г. Эмигрировал в США в 1991 г. Живёт в Лос-Анджелесе. В 2004 г. был издан пятый поэтический сборник – «Избранное» (Москва, изд-во «Э.РА»).

РУБЕН

Фрагменты

– Эмиграция, дорогой мой, – это особая форма жизни.

– Дурак ты. Это особая форма смерти.

– Козёл ты.

– Сам козёл.

Из подслушанного пьяного разговора

Из Маленькой Армении[1] – страны,

раскинутой на плитах Голливуда,

глядят на мир два мёртвых изумруда –

глаза Рубена,

миру не видны.

Когда пришёл конец долготерпенью,

он камнем стал –

с плитою и ступенью,

чтобы хоть так до той поры дожить,

когда не нужно брата сторожить

или палить в него из чувства долга,

но можно жить –

зажиточно и долго,

не жертвуя достоинством взамен –

как людям и положено.

Рубен

единственный среди «последней смены» –

знакомых и друзей – одновременно

был умница, москвич и армянин.

Он Пушкина любил и нежность вальса

и красным становился, как рубин

в оправе чёрной, если напивался.

Нам только в сказках удавалась власть.

Пихали нас то в строй, то в перестройку.

Поставил Ельцин Горбачёву двойку.

А Тройку – снова хлысть!

И понеслась...

Рубен ещё подумал для порядку.

И вот однажды, сделав физзарядку,

он принял душ,

поел,

надел штаны –

и тихо выпал из родной страны,

которая очнулась и пропала,

как Рим какой-нибудь иль Вавилон.

Бывает так, you know[2] –

как не бывало:

ни в Мире,

ни над Миром,

ни в ООН.

Мы с ним сдружились при землетрясенье

и праздновали целый день спасенье.

Он пил и говорил, как счастлив был,

хотя систему-суку не любил.

Но жизнь ведь не была куском системы.

Совсем наоборот. «А нынче где мы?

Ну ладно. Будем живы! По чуть-чуть».

Мы выпили по новой. Водки жуть

ужалила мозги. Теперь увольте:

отсюда – никуда на старом «Кольте».

Рубен вдруг стал похожим на овал,

однако же по пиву заказал –

но более гонял по кружке пену.

А я был пьян и спьяну плёл Рубену,

что он неправ, что и в чужой среде

всё лучше, чем под страхом иль нигде.

В его районе – что ни дом – то скрепка

задумок и замашек всех времён:

барокко, пролетарский Парфенон,

тюдор, неоготическая лепка...

Как будто город жил за семерых

и каждою безделкой громко хвастал –

от мраморных классических пилястр

до арок мавританских расписных.

В Лос-Анджелесе контуры глубинны

и стили чётким слогом говорят:

Зиг-Заг модерн – из выбеленной глины.

Египетский – с пилонами фасад.

Но сам Рубен предпочитал бунгало –

с лимонами и миртовым кустом.

Чтоб вас названье это не пугало,

картинку дам: одноэтажный дом

с покатой крышей, маленькой верандой

(дом, кстати, тоже очень небольшой,

но – как у наших принято – с душой

и – на дверях – с рождественской гирляндой).

Напротив – свод, мозаичный «ролсс- ройс»,

дрожащая в глазури терракота

над булочной, принадлежащей Отто

и Гагику из штата Иллинойс.

А вот Рубен – с лимонами, в бунгало.

На что ему весь этот Арт-Деко?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я жил не рядом – но недалеко.

И это – вместе с выпивкой – сближало.

Однажды он привёл меня к холму

в районе Голливуда и Вермонта.

«Мы, – говорит, – с тобой у горизонта.

К нему теперь давай – по одному.

Я оглянулся – (кто-то тихо свистнул) –

и в новое пространство тело втиснул.

В пространстве том царил Рубен Зарьян.

Гармония (хотя б один изъян!).

Зеленовато-серые оливы

так ласковы, мудры, неторопливы,

что хочется к оливам на постой.

Горят неопадающей листвой

в густом закатном свете эвкалипты.

Рубен, останься здесь – и не погиб ты...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«Эй, где ты? - за плечо трясёт Рубен. –

Давай не ждать от жизни перемен,

чтоб и дальнейший опыт не был горек,

а сядем-ка за чудный этот столик ».

Мы пили охлаждённый «Абсолют»

из пластиковой для воды бутылки.

Две бабочки летали, легкокрылки,

усиливая красками уют.

Поэтому и нам легко там было.

Рубен ещё поддал и продолжал:

«В начале века этот холм купила

прекрасная Алина Барнздалл.

Дворец – творенье Фрэнка Ллойда Райта.[3]

Здесь каждый штрих – по замыслу творца.

Вон солнце водоёмное пылает,

лучами окунаясь в глубь дворца.

Прислушавшись, ты можешь слышать пенье

ритмичных линий сдвоенных колонн

и слышать белый сад. Он застеклён,

но всё передаётся от ступеней.

Райт слухом точность глаза поверял,

звук музыкальный превращая в форму.

Он был творцом! А токмо для прокорму

пущай корпит какой-нибудь фигляр.

Но – поделюсь ещё одним секретом –

всего важнее в сотворенье этом

продолговатых окон глубина,

в которых бездна светлая видна:

влияние архитектуры Майя...»

И, палец указной ввысь воздымая,

ремень ослабив, ворот расстегнув,

Рубен от всей души промолвил: «Уфф!..

Давай теперь за Фрэнка и Алину.

Уж пить так пить. Чего тянуть резину?

Вокруг прозрачно, тихо и свежо:

поэтому сидим так хорошо,

в волшебной влаге созерцая марево.

Дворец назвали, кстати, Холикок –

любимый у Алины был цветок.

По-нашему – Просвирник. Лучше – Мальва. Но

нежнее Мальвы – Розовый Алтей.

Здесь нынче Центр творчества детей;

почти социализм по Голливуду.

Ещё б узнать, где тут сдают посуду,

и станем жить, как жили мы в Москве».

Рубен, забыв по пьяни о жратве,

совсем раскис и нёс такую ересь,

что мухи дохли, в жизни разуверясь.

По счастью, я уснул быстрей его,

оставив бедолагу одного.

В поместье (бывшем!) автора «Тарзана»

он женщину по имени Сюзанна

тягучим пивом щедро угощал

и жизнь, как на подносе, упрощал,

мол, ни обогащенья, ни общенья.

«Пьём, чтобы уж совсем не одичать.

Как пишет наша местная печать,

не жизнь, а мышечное сокращенье».

Блатная роспись прыгала со стен.

Я пил себе и не мешал задире.

“Живём, как эхо, в параллельном мире,

а думаем, что з д е с ь! - гремел Рубен,

плечо к плечу Сюзанну осязая

и слёзным взором жизнь обозревая. –

- Окэй, кто в эмиграции не труп?

тупой ... богатый... да ещё влюблённый.

К несчастью, не богат я и не глуп, -

вещал Рубен как равноудалённый

от первых двух трагических причин. -

- Но я ещё могу, - шумела третья

причина, выдыхаясь в междометья,

типичные для выпивших мужчин, -

ещё могу любить и даже больше, –

вскричал Рубен, краснее став и толще, -

могу кормить и содержать семью...”

И, краба зацепив очковой дужкой,

в глубоком размышдении над кружкой

и столика пивного на краю

застыл Рубен. Молчала рядом Сюзи,

прекрасные глаза ночные сузив.

Потом сказала: “Мне пора идти.

Не надо провожать, Рубен. Прости”.

Её семья, армяне и славяне,

уехала когда-то из Баку.

“Ещё увидим что-то на веку, -

шутил отец, - когда сотрём все грани”.

Он много пил. Пил водку, не вино,

оправдываясь тем, что, мол, сапожник,

и грозно погружал себя на дно,

колебля шило – как толпа треножник.

Всю прелесть Закавказья и Руси

в себя впитала юная Сюзанна.

Ей слал цветы беглец из Тегерана,

владевший доброй дюжиной такси.

О ней мечтал родившийся в Нью-Йорке

хозяин казино “Нью-Йорк, Нью-Йорк...”...

Да что там говорить – такие волки,

что наш Рубен вздохнул и приумолк.

Предельно ясно всё – как на экране.

В конце концов, Рубен не враг Сюзанне.

Она душою вся была в Москве

(хоть грешным телом тяготела к персам),

н о г о л о в а н а м д р у г.

А в голове -

сплошной Нью-Йорк. Всё остальное – хер с ним.

Вот свадьба и счастливая чета.

Рубен был после водки и джакузи.

В бразильских звёздах[4] вся сияла Сюзи –

его американская мечта.

Ни тостов, ни речей Рубен не слушал,

а вёл себя скорее, как маньяк:

на водку налегал и на коньяк

да груды овощные грозно рушил.

К несчастью, он тогда мне позвонил –

со свадьбы этой, прямо из “Нью-Йорка” –

и тут же выпил, трижды крикнул «Горько!»...

...и cellar phone[5] в жаркое уронил.

Под огненными зёрнами граната

Немедля попритихли шашлыки.

Набычились говяжьи языки

в орнаментах горошка и шпината.

Рубена осудили, побледнев,

рулет мясной и бастурма мясная;

и пышные ацханы,[6] восседая

в глубоких блюдах, выразили гнев.

Пудовые форели из Севана

задвигали зрачками как-то странно

и медленно, для пущей остроты,

сомкнули размороженные рты.

Они сожрали бы Рубена с хрустом –

да роль у них не та. Как свет из тьмы,

по листьям виноградным и капустным

струился драгоценный фарш толмы.[7]

Как будто все продукты в этом зале

сошлись в одном и, не жалея сил,

съедобными телами восклицали:

«Подумайте! В жаркое уронил!!!

Его готовят повара с любовью

на радость вашим чувствам и здоровью!..»

Рубен стоял, как вымокшая моль.

Ему казалось, что копилась боль,

где в луке, масле и кристаллах соли

слезились горки розовой фасоли.

И вот уже чуть видимая мгла

на все на эти кушанья легла,

свободно распластавшись на цыплятах

с подливами и на молодцеватых

фазанчиках с добавкою вина,

а также

на гусях,

пеструшках,

на

прожаренных аж до слюны тжвжиках.[8]

Рубен глядел на маленьких врагов,

с укропом,

под петрушкой,

в базиликах, -

от вырезок до отварных мозгов.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Горячий соус брызнул на таксидо,

сосед вскочил со стула, заорал,

Рубен в ответ зацвёл, как минерал,