Эдуард Прониловер

Родился в Москве в 1949 г. Эмигрировал в США в 1991 г. Живёт в Лос-Анджелесе. В 2004 г. был издан пятый поэтический сборник Избранное (Москва, изд-во Э.РА).

 

РУБЕН

Фрагменты

Эмиграция, дорогой мой, это особая форма жизни.

Дурак ты. Это особая форма смерти.

Козёл ты.

Сам козёл.

Из подслушанного пьяного разговора

1.

Из Маленькой Армении[1] страны,

раскинутой на плитах Голливуда,

глядят на мир два мёртвых изумруда

глаза Рубена,

миру не видны.

 

Когда пришёл конец долготерпенью,

он камнем стал

с плитою и ступенью,

чтобы хоть так до той поры дожить,

когда не нужно брата сторожить

или палить в него из чувства долга,

но можно жить

зажиточно и долго,

не жертвуя достоинством взамен

как людям и положено.

Рубен

единственный среди последней смены

знакомых и друзей одновременно

был умница, москвич и армянин.

Он Пушкина любил и нежность вальса

и красным становился, как рубин

в оправе чёрной, если напивался.

 

2.

Нам только в сказках удавалась власть.

Пихали нас то в строй, то в перестройку.

Поставил Ельцин Горбачёву двойку.

А Тройку снова хлысть!

И понеслась...

 

Рубен ещё подумал для порядку.

И вот однажды, сделав физзарядку,

он принял душ,

поел,

надел штаны

и тихо выпал из родной страны,

которая очнулась и пропала,

как Рим какой-нибудь иль Вавилон.

Бывает так, you know[2]

как не бывало:

ни в Мире,

ни над Миром,

ни в ООН.

 

3.

Мы с ним сдружились при землетрясенье

и праздновали целый день спасенье.

Он пил и говорил, как счастлив был,

хотя систему-суку не любил.

Но жизнь ведь не была куском системы.

Совсем наоборот. А нынче где мы?

Ну ладно. Будем живы! По чуть-чуть.

Мы выпили по новой. Водки жуть

ужалила мозги. Теперь увольте:

отсюда никуда на старом Кольте.

Рубен вдруг стал похожим на овал,

однако же по пиву заказал

но более гонял по кружке пену.

А я был пьян и спьяну плёл Рубену,

что он неправ, что и в чужой среде

всё лучше, чем под страхом иль нигде.

 

4.

В его районе что ни дом то скрепка

задумок и замашек всех времён:

барокко, пролетарский Парфенон,

тюдор, неоготическая лепка...

 

Как будто город жил за семерых

и каждою безделкой громко хвастал

от мраморных классических пилястр

до арок мавританских расписных.

 

В Лос-Анджелесе контуры глубинны

и стили чётким слогом говорят:

Зиг-Заг модерн из выбеленной глины.

Египетский с пилонами фасад.

 

Но сам Рубен предпочитал бунгало

с лимонами и миртовым кустом.

Чтоб вас названье это не пугало,

картинку дам: одноэтажный дом

с покатой крышей, маленькой верандой

(дом, кстати, тоже очень небольшой,

но как у наших принято с душой

и на дверях с рождественской гирляндой).

 

Напротив свод, мозаичный ролсс- ройс,

дрожащая в глазури терракота

над булочной, принадлежащей Отто

и Гагику из штата Иллинойс.

 

А вот Рубен с лимонами, в бунгало.

На что ему весь этот Арт-Деко?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

Я жил не рядом но недалеко.

И это вместе с выпивкой сближало.

Однажды он привёл меня к холму

в районе Голливуда и Вермонта.

Мы, говорит, с тобой у горизонта.

К нему теперь давай по одному.

 

Я оглянулся (кто-то тихо свистнул)

и в новое пространство тело втиснул.

В пространстве том царил Рубен Зарьян.

Гармония (хотя б один изъян!).

 

Зеленовато-серые оливы

так ласковы, мудры, неторопливы,

что хочется к оливам на постой.

Горят неопадающей листвой

в густом закатном свете эвкалипты.

Рубен, останься здесь и не погиб ты...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Эй, где ты? - за плечо трясёт Рубен.

Давай не ждать от жизни перемен,

чтоб и дальнейший опыт не был горек,

а сядем-ка за чудный этот столик .

 

Мы пили охлаждённый Абсолют

из пластиковой для воды бутылки.

Две бабочки летали, легкокрылки,

усиливая красками уют.

 

Поэтому и нам легко там было.

Рубен ещё поддал и продолжал:

В начале века этот холм купила

прекрасная Алина Барнздалл.

 

Дворец творенье Фрэнка Ллойда Райта.[3]

Здесь каждый штрих по замыслу творца.

Вон солнце водоёмное пылает,

лучами окунаясь в глубь дворца.

 

Прислушавшись, ты можешь слышать пенье

ритмичных линий сдвоенных колонн

и слышать белый сад. Он застеклён,

но всё передаётся от ступеней.

 

Райт слухом точность глаза поверял,

звук музыкальный превращая в форму.

Он был творцом! А токмо для прокорму

пущай корпит какой-нибудь фигляр.

 

Но поделюсь ещё одним секретом

всего важнее в сотворенье этом

продолговатых окон глубина,

в которых бездна светлая видна:

влияние архитектуры Майя...

И, палец указной ввысь воздымая,

ремень ослабив, ворот расстегнув,

Рубен от всей души промолвил: Уфф!..

Давай теперь за Фрэнка и Алину.

Уж пить так пить. Чего тянуть резину?

Вокруг прозрачно, тихо и свежо:

поэтому сидим так хорошо,

в волшебной влаге созерцая марево.

Дворец назвали, кстати, Холикок

любимый у Алины был цветок.

По-нашему Просвирник. Лучше Мальва. Но

нежнее Мальвы Розовый Алтей.

Здесь нынче Центр творчества детей;

почти социализм по Голливуду.

Ещё б узнать, где тут сдают посуду,

и станем жить, как жили мы в Москве.

Рубен, забыв по пьяни о жратве,

совсем раскис и нёс такую ересь,

что мухи дохли, в жизни разуверясь.

По счастью, я уснул быстрей его,

оставив бедолагу одного.

 

5.

В поместье (бывшем!) автора Тарзана

он женщину по имени Сюзанна

тягучим пивом щедро угощал

и жизнь, как на подносе, упрощал,

мол, ни обогащенья, ни общенья.

Пьём, чтобы уж совсем не одичать.

Как пишет наша местная печать,

не жизнь, а мышечное сокращенье.

Блатная роспись прыгала со стен.

Я пил себе и не мешал задире.

Живём, как эхо, в параллельном мире,

а думаем, что з д е с ь! - гремел Рубен,

плечо к плечу Сюзанну осязая

и слёзным взором жизнь обозревая.

- Окэй, кто в эмиграции не труп?

тупой ... богатый... да ещё влюблённый.

К несчастью, не богат я и не глуп, -

вещал Рубен как равноудалённый

от первых двух трагических причин. -

- Но я ещё могу, - шумела третья

причина, выдыхаясь в междометья,

типичные для выпивших мужчин, -

ещё могу любить и даже больше,

вскричал Рубен, краснее став и толще, -

могу кормить и содержать семью...

И, краба зацепив очковой дужкой,

в глубоком размышдении над кружкой

и столика пивного на краю

застыл Рубен. Молчала рядом Сюзи,

прекрасные глаза ночные сузив.

Потом сказала: Мне пора идти.

Не надо провожать, Рубен. Прости.

 

Её семья, армяне и славяне,

уехала когда-то из Баку.

Ещё увидим что-то на веку, -

шутил отец, - когда сотрём все грани.

Он много пил. Пил водку, не вино,

оправдываясь тем, что, мол, сапожник,

и грозно погружал себя на дно,

колебля шило как толпа треножник.

 

Всю прелесть Закавказья и Руси

в себя впитала юная Сюзанна.

Ей слал цветы беглец из Тегерана,

владевший доброй дюжиной такси.

О ней мечтал родившийся в Нью-Йорке

хозяин казино Нью-Йорк, Нью-Йорк......

Да что там говорить такие волки,

что наш Рубен вздохнул и приумолк.

Предельно ясно всё как на экране.

В конце концов, Рубен не враг Сюзанне.

Она душою вся была в Москве

(хоть грешным телом тяготела к персам),

н о г о л о в а н а м д р у г.

А в голове -

сплошной Нью-Йорк. Всё остальное хер с ним.

 

6.

Вот свадьба и счастливая чета.

Рубен был после водки и джакузи.

В бразильских звёздах[4] вся сияла Сюзи

его американская мечта.

Ни тостов, ни речей Рубен не слушал,

а вёл себя скорее, как маньяк:

на водку налегал и на коньяк

да груды овощные грозно рушил.

 

К несчастью, он тогда мне позвонил

со свадьбы этой, прямо из Нью-Йорка

и тут же выпил, трижды крикнул Горько!...

...и cellar phone[5] в жаркое уронил.

 

Под огненными зёрнами граната

Немедля попритихли шашлыки.

Набычились говяжьи языки

в орнаментах горошка и шпината.

 

 

Рубена осудили, побледнев,

рулет мясной и бастурма мясная;

и пышные ацханы,[6] восседая

в глубоких блюдах, выразили гнев.

 

Пудовые форели из Севана

задвигали зрачками как-то странно

и медленно, для пущей остроты,

сомкнули размороженные рты.

 

Они сожрали бы Рубена с хрустом

да роль у них не та. Как свет из тьмы,

по листьям виноградным и капустным

струился драгоценный фарш толмы.[7]

 

Как будто все продукты в этом зале

сошлись в одном и, не жалея сил,

съедобными телами восклицали:

Подумайте! В жаркое уронил!!!

Его готовят повара с любовью

на радость вашим чувствам и здоровью!..

Рубен стоял, как вымокшая моль.

Ему казалось, что копилась боль,

где в луке, масле и кристаллах соли

слезились горки розовой фасоли.

И вот уже чуть видимая мгла

на все на эти кушанья легла,

свободно распластавшись на цыплятах

с подливами и на молодцеватых

фазанчиках с добавкою вина,

а также

на гусях,

пеструшках,

на

прожаренных аж до слюны тжвжиках.[8]

Рубен глядел на маленьких врагов,

с укропом,

под петрушкой,

в базиликах, -

от вырезок до отварных мозгов.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

Горячий соус брызнул на таксидо,

сосед вскочил со стула, заорал,

Рубен в ответ зацвёл, как минерал,

и чуть было не началась коррида

среди ацханов, шашлыков, толмы,

среди форелей, спаржи и тжвжиков,

но... дабы не смущать ничьи умы

и в утке вилкой дырок понатыкав,

Рубен сказал: Прошу меня простить -

невесту в щёчку чмокнул и фьюить,

исчез в ночи на старом мотоцикле.

Когда коньяк и страсти поутихли,

но лишь покалывал обиды жар,

он вдруг увидел свой родной бульвар,

подобный ядовитому анчару.

Летел Рубен, как мушка, по бульвару.

Клубились кучевые облака.

Над крышей сувенирного ларька

висит луна, как детское корыто.

Зелёным светом улица залита.

 

На плитах Славы голливудских звёзд

молился негр, стоя в полный рост

как чёрная скала в ночи живая

и в такт молитве тихо подвывая.

Молясь, он озирается вокруг,

и чётки скачут в бездне чёрных рук.

 

Рубен подставил ветру подбородок.

Слоны с вершины киноцентра Кодак

торжественно ему кивали вслед

и погружались в изумрудный свет.

 

Рубен летит. Мир больше не расколот.

В его душе светло, как в Книге Руфь.

Он давит на педаль, сбавляя скорость,

и видит, на Ла Брею повернув,

толпу людей вокруг скульптурной группы.

Они стоят, облизывая губы,

и смотрят зачарованно вперёд:

дивится и любуется народ.

 

четыре металлические дивы

не клонят долу головы, как ивы,

под натиском крутых житейских бурь,

которым есть одно лишь имя дурь,

а гордо головами держат купол.

(Рубен ещё подумал: Ну и глупо...

...и тётки эти... и дырявый свод...

Задуман, видно, был громоотвод...).

 

На купол помещён четырёхгранник

(почти что бесполезный как охранник),

являя миру имя: Г О Л Л И В У Д.

Рубен подумал: Так наш век зовут,

хотя получше имя есть у века....

Но купол был сильнее человека.

Электробуквы строго к ряду ряд

на все четыре стороны горят.

Металл покрыт отличной серебрянкой,

фигуры замечательны чеканкой,

есть надписи под ними Who is Who.

Merylin Monroe порхает наверху.

(Сработана под бабочку фигурка

и светится, как огонёк окурка.)

 

Рубен припарковался, покурил,

текилу[9] из горла уговорил,

поглядывая, нет ли рядом стражи,

и, чтоб совсем избавиться от блажи,

отвергнутый навек и подшофе

заходит в мексиканское кафе,

где четверо, музыкой душу муча,

на все лады поют бэса мэ мучо...

 

В меню взор отуманенный вперив,

он слушает пластиночный мотив...

Классический квартет Лос-Компаньерос,

хмель в голове, по телу бродит эрос...

 

Счастливый час не нужно никуда.

Прекрасна ты, стоячая вода,

когда после заката в окнах серо

и день как кот, шмыгнувший под сомбреро.

Дрожит в огнях витражное стекло.

Так сладко, так душисто и тепло

идёт за Маргаритой Маргарита;

и вот уж прощено всё и забыто -

уснул русскоязычный человек.

Ему приснилось море. Пляж. Артек .

Он - не хухры-мухры здесь, а вожатый! -

(простой, интеллигентный, незажатый) -

туда глядит уж целых пять минут,

где голые красавицы плывут.

Глядит Рубен и не отводит взгляда.

Глядит и ничего душе не надо,

как будто там плывут не телеса,

но одухотворённая краса

воздушная, нездешняя,

т а к а я,

что только бы глядеть, не окликая.

 

Однако кто-то Ба-бы! закричал;

кораблик навернулся о причал,

и всё поплыло по воде и в жизни.

Рубен три слова молвил в укоризне

и три ещё добавил горячо.

Вдруг

тело чьё-то чувствует плечо:

пред ним стоит одна из тех красавиц

и крутит у виска прозрачный палец:

Ругаешься зачем? Пошли со мной.

А там, захочешь, стану и женой.

Мы вместе будем плавать на закате,

счастливые, как дети на плакате.

Рубен в ответ: Зачем оделась ты?

Как не бывало прежней красоты

бесплотной красоты, когда нагая,

и свет струится, линии сгибая...

 

Тут небо потемнело. Перекат.

Красавица забыла про закат

и ну за камни прятаться от грома.

Шумело море как-то незнакомо.

Там в кителе усатый черномор,

сошедший, как с ума, с Кавказских гор,

стоит над опупевшим Аю-Дагом

и всех туда зовёт кровавым флагом.

Вождь. Повелитель. Нынче имярек.

Он прибыл по заданию в Артек

и щурится, по сторонам глазея,

как раньше на трибуне мавзолея.

Он только что оставил кабинет,

г д е н е б ы в а л н и к т о.

Один портрет

висел. Теперь одна осталась рама,

всё время повторявшая упрямо:

 

В Политбюро ЦК ВКП (б):

из пункта А отправишься в пункт Б.

Без шума постарайся, без акцента.

Вот свёрток плащ-палатка из брезента.

Вот сабля, пистолет и карандаш.

Давай, Товарищ! Стал Артек не наш.

 

И вот он здесь без шума, без акцента,

во власти весь текущего момента...

Рубен кричит во сне и входит в раж:

Ни шагу дальше! Это смерть, мираж!

 

Но видимо с иной какой-то целью

шли дети, будто капли за капелью,

стремясь рядами стройными вперёд.

И понял вождь: не марш здесь а исход.

 

Под барабанный бой и звуки горна

шли дети по крови под коркой дёрна

и вдоль прекрасных белых валунов

под возгласы акульи Будь готов!

входили в обжигающие воды

во имя Братства, Счастья и Свободы.

 

Зелёный свет повсюду проникал

и шествие всё глубже увлекал.

Шли дети, взявшись за руки, из лета

и тоже становились частью света,

шли так, как нам предсказывал Чингиз,

туда, где огибают волны мыс

и блещут первые лучи восхода,

где ждут всех Братство, Счастье и Свобода.

Играет горн, и барабаны бьют.

Всё чётко по закону светотени.

Тела не отличимы от растений.

Друг другу дети отдают салют.

 

Лазурная, Жемчужная, другие

дружины сдвинулись. И паруса тугие

вознёс их защищающий фрегат,

чтоб каждый знал: теперь нельзя назад.

Вот, покидая водяные норы,

всплывают по-русалочьи Авроры

из рыбьей чешуи и янтаря.

Грохочут, опускаясь, якоря.

 

Матросы-петухи под ку-ка-ре-ку

прямой наводкой лупят по Артеку

и, красочно пространство обагрив,

к финляндским берегам спешат,

в залив.

 

Плывут через моря и океаны

попавшие под залпы барабаны,

и ставший чёрным одинокий горн

как царь на берегу пустынных волн.

 

К утру покрылся розоватым туфом

погибший детский город под Гурзуфом.

Летают чайки. Плещется прибой.

И горн играет сам себе отбой.

 

Рубен бежит, работая локтями

(он в шортах, с красным галстуком, в панаме),

хватает горн и ну в него дудеть...

Но больше не зовёт, а плачет медь.

Рубен грызёт мундштук и тоже плачет.

Да толку что? Никто здесь не рыбачит.

Не пьёт вино. И не играет в мяч.

Все убыли. А ты, Рубен, - поплачь.

 

- Wake up, amigo! Time to close, buddy.[10]

- Да отвяжитесь от меня вы, бляди, -

Рубен по-русски говорит в упор.

 

- Hey, Edwin, get him out, por favor.[11]

Подходит guard[12] квадратный филлипинец,

в кармане пряча кулака гостинец,

но улыбаясь: Рад вас видеть, сэр.

Как переводится СССР?

Нас очень испугали ваши хрипы.

Кафе закрыто. Счёт включает типы.[13]

Ещё добавил что-то про такси,

в ответ услышав грубое Мерси!

 

7.

Рубен, сам-друг (хоть и не вяжет лыка,

шатается, как дверь, и смотрит дико,

как зверь), без помощи выходит вон.

Его теснит народ со всех сторон.

Гуляет Голливуд! Стоит бездомный

и к людям лезет с кружкою бездонной

и оба неказистые на вид.

Он с этой кружкой целый день стоит,

за смену только доллар заработав.

Рубену подал бы. Но сейчас ему

от шума на углу сквозь полутьму

мерещится фонтан Любовь народов,

где прежде столь приятное толпе

в серебряной сияло скорлупе.

Зеваки. Служка травку поливает.

- Ты что, Рубен?

- Да ничего, бывает.

Бывает, что приснится чепуха.

Откуда, к чёрту, здесь ВДНХ?

Не так уж много выпил, в самом деле. -

 

Фигурки же вдруг ожили, запели

и двинулись кружком, как карусель.

- Ты что, Рубен?

- Да ничего, в постель

пора. Домой. Не сплю, как надо.

 

При сих словах пропал пустой фонтан.

Но как заря-утопия всех стран

возникла Веры Мухиной Громада.

 

Рубен стоит, как в эту землю врос.

Качается и ухает колосс.

Гудят станки вокруг, шумят колосья;

ОН и ОНА сквозь всё многоголосье

идут серпить, а после молотить.

А после пить и новый мир лепить.

Решимостью полны слепые очи.

Идут вперёд крестьянка и рабочий,

чтоб люди были счастливы навек,

чтоб дети были, внуки. Был Артек.

Пластичны и народны в полной мере

вперёд и вверх. Пусть не страшат потери!

И тут Рубен, очнувшись от потерь,

так и присел: А эти где теперь?

Колхозница в ответ: Нашли лазейки.

Мне всё едино. Я из нержавейки.

Напарник тоже.

В остальном беда.

Не актуален ЧЕЛОВЕК ТРУДА.

Забыты космонавты и комдивы.

Идёт обмен веществ. Там ваши дивы.

 

Рубен напряг глаза, как только мог,

и видит: кто-то шустрый между ног

рабочего (то лысый, то бровастый,

а то усы) ему сигналит: Здравствуй! -

воздев ладошку тыльной стороной.

. . . . . . . . . . . . . . . . .

- Так вот кто виноват!.. Ну, гад, постой.

 

А тот, трёхглавый, разошёлся пуще:

Давай, Рубен, сюда. Будь в самой гуще.

Визжит, хохочет, глазками косит.

На мощном торсе рация висит.

Рубен узнал в нём главного героя

террора, оттепели и застоя

и, больно сжав над головой кулак,

направил к мотоциклу пьяный шаг.

 

Он не был кровожаден и опасен,

подумал только: Вот собью вождя,

к а к в г о р о д к и, -

и станет мир прекрасен,

и свет гасить не надо, уходя.

 

Он трижды, для порядку, пробибикал,

вскочил в седло, с подвизгом газанул -

и взвился, будто в сказке, мотоцикл,

зевакам оставляя дым и гул.

 

Никто ему не закричал вдогонку:

Рубен, опомнись, это не вожди,

а страж порядка из Эл-Эй-Пи-Ди!.[14]

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Он лихо проскочил бензоколонку

и всем был виден счастлив, смел и горд,

как маленький солдатик на ученье.

 

Но в тот же миг воскликнул Что за чёрт!

отличник БПП[15] сержант Дик Чейни.

 

Он наголо острижен и броваст.

Усами он ни дать ни взять Будёный.

Страну свою в обиду он не даст

он, англо-сакс, в Америке рождённый.

 

Давай, хирург![16] Преступник за рулём.

Джек-Потрошитель. Змей-Горыныч лютый.

Не видя светофоров, напролом

летит как смерть: а здесь гуляют люди.

 

Ночь. Голливуд-бульвар. Дуэль. Финал.

Замри навеки, стрелка часовая!

Как статуя Свободы, Дик стоял,

страну от хулигана защищая.

 

За ним народ, порядок и закон.

За ним Аллея Славы Голливуда.

Он пристально глядит туда, откуда

преступник стал наращивать разгон.

 

Рубен во тьме напряг упрямо икры,

то бледный, то зелёный, как базальт.

Горит луна. И золотые искры

конёк железный сыплет на асфальт.

 

Тогда сержант, душою молодея

и сердцем уносясь под облака,

прицелился и в колесо злодея

отправились три пулевых плевка.

 

Железный Горбунок проржал чего-то

и, покружившись, дал смертельный крен.

Слегка помялась новая Тойота

(безлюдная, по счастью). А Рубен,

отвергнутый простым рабочим людом

за скорость и опасную езду,

взлетел, как воробей, над Голливудом

и прямо шлемом в чью-то там звезду.

 

Родне спасибо помогли деньгами:

уйти с невозвращёнными долгами

мужчине, армянину, не к лицу.

Польстить желая, видно, мертвецу,

чудак какой-то чиркнул на могиле:

Пришёл. Увидел. Напугал. Убили.

(Как видите, сюжет поэмы прост.)

Не отрываясь от родного древа,

лежит Рубен на Hollywood Forever![17]

среди сенаторов и кинозвёзд.

Покой. Трава и небо. Кипарисы.

Даг Фербанкс.[18] Бенни Сигел.[19] Джо Дассен.[20]

Соседи дай Бог каждому, Рубен.

И знаешь, всех нас губят компромиссы.

 

 

ЭПИЛОГ

Лос-Анджелес оранжевый мираж,

магическая смесь норвега с майя,

игла стальная, грот оглохший, блажь

земной коры дрожащей. В ночь хромая,

 

ты всех культур недолговечный сор

и всех религий диалог невечный.

Ты горы, океан, тепло, простор;

поэтому безвольный и беспечный.

 

И ни ку да отсюда не уплыть:

конец земли на Тихом океане.

Ты ловко усмиряешь плоть и прыть

не глядя и при общем ликованье.

 

Осталась только точка, где светло.

К тебе иду, прекрасная Алина.

Ты сон забытый.

Бабочки крыло.

Ты полдня золотая половина.

Прекрасная Алина Барнздал,

цветок далёкий, Розовая Мальва...

Нам Бог при жизни встретиться не дал,

а что там после... не скажу. Да мало ль

что может выйти в Жизни и Потом.

Пожалуйста, смотри там за Рубеном.

Я сам не доглядел и грянул гром.

Он не был подготовлен к переменам.

 

Прощай, Рубен, великий гражданин,

погибший за великую идею.

В крови лежал ты на Земле, один,

убитый и приравненный к злодею.

 

Найдёшь ли утешение в тиши?

Молчит гостеприимно галерея,

где спит Рубен, чужие камни грея,

хоть нет ни жизни в теле, ни души.

 

Прощай, Рубен. Прощай, беспутный бражник.

На новой нашей родине весна.

Здесь сердце открывают, как бумажник.

Но этим наша родина сильна.

 

Гудят разноязыкие кочевья

над замыслом плавильного котла.

Снуют колибри. Светятся деревья.

Прощай, Рубен. Печаль твоя тепла,

 

как редкие огни на виадуке.

Я выхожу на Голливуд один.

Трёт лампу старый чёрный Алладин,

и в ночь летят

пыль и больные звуки.

 

Кафе ещё работают до двух.

Бульвар уснул днём жарок и неистов.

Лишь парочка подвыпивших туристов

пылит по звёздам и считает вслух.

Туристы называют звёзды чудом

асфальт напомнил даме гобелен.

 

Одна звезда горит над Голливудом.

На той звезде я написал:

РУБЕН.

 

2002 2004 г. г.

 



[1] Маленькая Армения официальное название одного из районов Голливуда с компактным проживанием значительного числа эмигрантов из Армении. Среди достопримечательностей Маленькой Армении Барнздалл-парк на Холме Олив, купленном в 1919 г. Алиной Барнздалл дочерью крупного нефтяного предпринимателя из Пенсильвании, в честь которого и был назван парк. Алина занималась театральной режиссурой, благотворительностью, много путешествовала. Мечтала собрать в Лос-Анджелесе лучшие театрально-художественные силы Америки. Есть мнение выдающихся людей (таких как Мирча Элиаде, например), что Холм Олив Священное место.

 

[2] Вы знаете (англ.).

[3] Фрэнк Ллойд Райт (1867 1959 г. г.), один из величайших архитекторов двадцатого века, автор проекта

знаменитого Barnsdall House.

[4] Бразильские звёзды старинное русское словосочетение, означающее бриллианты.

[5] Сотовый телефон (англ.).

[6] Ацхан по-армянски салат.

[7] Толма армянское название долмы.

[8] Тжвжик блюдо из бараньих внутренностей, репчатого лука и томата-пюре, посыпанных солью, перцем и зеленью петрушки.

[9] Текила крепкоалкогольный мексиканский напиток.

[10] Проснись, друг! Кафе закрывается, приятель. (Характерный для современной Америки английский с использованием вставок из наиболее употребимой испанской лексики.)

[11] Эй, Эдвин, выпроводи его, пожалуйста. (См. предыдущее примечание.)

[12] Охранник (англ.).

[13] Чаевые (от англ. tips). Здесь и в некоторых других местах используется устоявшийся жаргон русскоязычной американской общины. Насколько правомерно использование такого рода жаргона при передаче иноязычной речи вопрос для исследователей.

[14] L.A.P.D. Департамент полиции Лос-Анджелеса.

15 БПП аббревиатура от словосочетания боевая и политическая подготовка.

16 В английском языке слова сержант и хирург звучат почти одинаково, различаясь лишь наличием глухого согласного звука в конце одного из них.

 

 

 

[17] Знаменитое кладбище Голливуд навсегда! находится в Маленькой Армении.

[18] Звезда немого кино. Один из основателей киностудии Юнайтед Артистс.

[19] Один из самых влиятельных и опасных американских гангстеров 20-го века. Именно ему обязан Лас-Вегас

превращением в игорную мекку США.

[20] Выдающийся французский певец Джо Дассен был американцем. Лос-Анджелес один из городов его детства.