ГЕОРГИЙ САДХИН

Я, Георгий Садхин,имигрировал в 1994 г.из подмосковного города Троицк и постоянно проживаю в Филадельфии. Родился в 1951г.в г.Сумы. Являюсь автором литературных альманахов «Встречи»(США), «Побережье»(США), «Весла»(США), «Рог Борея»(Санкт-Петербург),«Сибирские Афины»(Томск). Мои стихи также были опубликованы в журналах «Крещатик»(Германия), «Новый Журнал»(США), «День и Ночь»(Красноярск).

В 2000 г. издал поэтический сборник «4» (совместно с тремя авторами).

***

А. Лихтеру

«Я в Азию вернусь кочевником раскосым.»

Игорь Михалевич-Каплан

Что нового?

Нью-Йорк, Ньюарк, Нью-Джерси...

Осенний полдень, попросившись в дом,

как рыжий пес своей лохматой шерстью

уткнулся в ноги солнечным пятном.

Цыплят по осени считают и бранятся —

они, подбросив квотер*, как пятак,

отцовского акцента сторонятся

и молча угоняют Понтиак...

А на варенье прилетают осы,

и по вечерней розовой росе

приходят группами общительные сосны

на Вашу сторону Калужского шоссе.

Поможет ли по географии пятерка,

когда за ними не видать ни зги?

А нам отсюда, из Нью-Йорка,

Вы удивительно близки.

*Квотер – монета в 25 центов (англ.)

ДЕНВЕР

В этом сити, где тесно отвесным домам

и просторно озонным бульварам,

посвящаю рассветы высоким холмам

и зеркальным от гроз тротуарам.

И, когда надрывает карманы ветрам

над бильярдной брильянтовый град,

говорю, что подходит к Скалистым горам

даже в зной привозной виноград.

Удивляюсь, в масштабе семь к одному

наблюдая окрашенный стул.

Конь из камня взошел на него потому,

что под стулом индеец уснул.

Теплый кофе бездомным дают ли в постель,

иль за ворот кладут эскимо?

Не узнает об этом и яркий отель,

и тебе не об этом письмо.

***

Ляг на спину и руки раскинь наподобье креста,

оттолкнись от понтона застывшего дыбом моста

и плыви по зеркальному первому тонкому льду,

догоняя судьбу, заклиная беду на лету.

След от острых коньков, словно брошенный шнур бельевой,

связан сердца фигурой, где уровень твой нулевой.

И заблещет слюдою отцовский трофейный планшет,

проплывет за тобою прощальным парадом планет.

И сирена промчится, на пальце вращая ключи,

от слепящего рая, сиреневой вспышкой в ночи...

Но пока далеко до тринадцатого декабря,

ничего не случится, из будущего говоря....

Про морозного утра стекляный каток

не узнать из газеты «Вечерний Нью-Йорк».

***

Проникаю в искусственный вакуум под кровлей,

чтоб набросить на хмурую душу сачок,

там, где луч электронный, как ионный пучок,

изгибает магнитное поле подковой,

чтобы юная лучница, в лес убегая,

не бросала за спину свой гребень густой,

чтоб не снилась столица голодного края,

и поющая птица с глазницей пустой,

чтобы Кай не пленился ледовой каретой

и гудеть перестала чугунная ночь,

и отец не бросался за девочкой Гердой,

окликая влюбленную дочь.

***

Георгием меня ты назвала.
Георгия среди зимы рожала,
когда еще болезненно лежала
в остуженных подглазиях зола.
Зола войны... Нечаянно коснись -
взлетала и на черный хлеб садилась.
И, плесенью цепляясь за карниз,

как остриём пронизывала сырость...
Сердечной болью отзывался брат.
Спартак – он звал себя, дом ощущая пленом,

и предстоящих подвигов набат

по юношеским растекался венам.
А ты, придав полуночи штрихи

от лампы керосиновой, украдкой

влюблялась в дневники его, в стихи...
Заложенные в памяти закладкой
войны, они еще откликнутся в безвестье,
когда молчат холмы, безмолвны города...
На снимке только желтое предместье
осталось довоенным навсегда.
Ты – девочка в панаме средь мальчишек,
грызущих яблоки веселою гурьбой.
И брат, у брошенных на землю книжек,
фасонит стойкой книзу головой.
Пройдет немало, и, обняв колени,
в любимой позе сядешь на кровать,
а этот снимок теплый день осенний
вернет из юности в альбомную тетрадь.

И всех, грызущих яблоки со вкусом,

коснется холод каменных перил...

И защемит печаль по ним - безусым,

кто души в гимнастерки нарядил.

Метель метет по сумрачной дороге,
ни дома отчего, ни сада, ни кола…
Как уберечь рожденного в тревоге?
...Георгием меня ты назвала.

***

Еще златокудрое утро брело сквозь речную осоку,

и в кронах деревьев блуждало, отведав вишневого сока,

за легкою тюлевой складкой фонарь пропадал кружевной,

и наш «Поцелуй украдкой» писал Фрагонар за стеной,

и сад над прибрежным откосом дрожал, обрамляя картину,

и дальним мычанием лоси будили тяжелую тину,

и юность, сошедшая с неба, казалась и неба бездонней,

и сорванных ягод сережки свисали с лукошка ладоней...

***

Брату

Я гость в этом доме, где редкие смены

обоев не тронули старые стены.

Рассохся паркет. Как на шатких мостках,

качается мебель на прежних местах.

Хранит монотонный мотив холодильник

и горсть сухофруктов лесных молодильных...

И, грушу сухую зажав в кулаке,

сбегаю к заросшей осокой реке.

Покамест удод проверяет дуду,

я илистым дном средь кувшинок бреду

туда, где сквозь пальцы уходит плотва,

и солнце весло переломит на два

куска, и согреет уключин ключицы,

и лодка на обе лопатки ложится,

и цапля застынет речною корягой,

пока рассчитается с ветром отвагой

мальчишечья кровь пополам с молоком,

но бабочка вздрогнет засохшим крылом,

и время опять заскользит налегке,

а груша сухая размокнет в руке.

Я – гость в этом доме. Он, вместо преданий,

сгущенкою потчует воспоминаний.

***

Мне танцевали девочки в саду,

как будто чай китайский подавали,

и вышивали золотом звезду –

мою звезду на неба покрывале.

И утро за далекою рекой,

где звонким песням не угомониться,

цветною было венчано дугой,

и ранние выпархивали птицы

у самых ног, и девичья рука

владела всем теплом материка….

* * *

М. Гарбер

Ломись дугой, упругий небосвод,

в голубизне широких глаз разящих.

День на земле спешит за горизонт,

но не для нас – парящих.

Как будто даль нарочно пролила

бокал кианти – сладко заблудиться.

Но холодок проходит вдоль крыла,

а солнце обжигает лица.

У Кордильер твой гребешок резной

я подниму по праву кавалера.

Так просто уронить его весной

от Денвера паря до Делавера.

***

И крылатые листья, и вальс на асфальте,

и оранжевый клен, что у парка один,

завернутся в рулоны... Средь этих картин

и мальчишка, игравший в тот вечер на альте.

За вечернее платье и мыслей прочтенье,

за линейку аллеи и в клетку тетрадь,

и за то, что учились у нас танцевать

одинокие листья он просит прощенье...

А была ли ты с детства кудрявой невестой

из лугов заливных и лесов моряка,

сероглазая гостья гостиницы местной?

И мальчишку уносит на лодке река,

и мила безупречная гладь неизвестной

глубины, и встревоженный трепет листка,

испугавшегося высоты поднебесной,

и застывшие липы, и рамы оконные,

и потеряной нотой скворец в проводах...

Бесшабашный мальчишка повис на руках,

ухватившись за прутья балконные.

***
 
Наверно, ветер лег вздремнуть на пух небес.
Полуденный покой кузнечик прострекочет.
Залай, мой пес, да так, чтоб закружился лес,
пристрасный взгляд не сводит зоркий кречет,
 
парящий вне времен, как настоящий стих,
настоянный на знойном полдне с кленом.
Всегдашний птичий гомон на ветвях затих,
когда играет пес – весь рыжий на зеленом!
 
 
***
Еще златокудрое утро брело сквозь речную осоку,  
и в кронах деревьев блуждало, отведав вишневого сока,
 
за легкою тюлевой складкой фонарь пропадал кружевной,
и наш «Поцелуй украдкой» писал Фрагонар за стеной,
 
и сад над прибрежным откосом дрожал, обрамляя картину,
и дальним мычанием лоси будили тяжелую тину,
 
и юность, сошедшая с неба, казалась и неба бездонней,
и сорванных ягод сережки свисали с лукошка ладоней...
 
 
*** 
 
Больничный покой и нечаянный ветер клубничный...
На раны наложен коричневый бинт заграничный.
Спеленута туго, душа голосит над струною.
Испуг укрывая ладонью, как будто стеною,
тебе улыбнулась сестра, увозя на каталке.
 
Взлетают с горелого дерева черные галки,
и видится, будто судьбой наделен фронтовою,
шарахаясь в стороны, полем, над хлесткой травою,
меж взрывов и пропастей – пастей глубоких воронок,
несется испуганный, грязный, худой жеребенок
 
настигнутый тенью... Ты хочешь проснуться. 
Клубника на блюдце лежит. Отвернуться.