Григорий Марговский

 

 

Из нью-йоркской тетради ПЕРЕСТАНОВКА БУКВ

ПРОЛОГ

Я сам все выложу, но чур не

Выуживать!.. Итак, я жил

И вычурней, и авантюрней,

Чем персонаж Лесажа Жиль.

Пока форсил и оперялся,

Порхая в росчерке ветвей

На поручень я опирался

Святой порочности своей.

И то ли девы, то ль старухи

Ерошили мой наглый пух,

Прокурены и толсторуки,

А я лишь подгонял копух.

Да, в сладострастной сарабанде

Я таял, позабыв про стыд,

А вы, ханжи, оттарабаньте

Заученное: Б-г простит!..

Я был крупье и книгоношей,

Архивной крысой, циркачом,

Не оттого что нехороший

А просто все мне нипочем.

Зевал в смирительной рубахе,

Прицокивался к анаше

О, я изведал даже страхи,

Несоприродные душе!

Да, шпалы подбивал в чащобе.

Да, увлекался Каббалой.

Видал ли Шамбалу? Еще бы!

Мы там зависли всей шоблой!

Да, я таюсь, признать не смея,

Что рифма и экстаз родня.

Из go-go-бара Саломея

Нагайкой потчует меня.

Сменил я пару-тройку родин.

Три раза был женат. И брак

С Эвтерпой также не бесплоден

Особенно по части врак.

Эпимениду верьте: критцы

Лгуны отъявленные!.. Я

Теперь скольжу, мокрей мокрицы,

По острой кромке бытия.

Верней, уже почти окуклен

И сам на свой глазею срам.

Замусоренный мутный Бруклин

Немногим слаще, чем Бат-Ям.

Но авторские аватары

Спасенье, знаю, принесут:

Понеже стих не тары-бары,

А светозарный Высший Суд!

 

 

НИАГАРА

 

Над горами курился туман.

Он густел над обрывом,

Освежая макушки полян

И виски недобрив им.

И сочилось по лику скалы:

Не цирюльник, а изверг!

Но лишь цыкнул в ответ: Не скули!

Металлический высверк.

Старый форт на Онтарио стлал

Чингачгукову сагу,

И поверхность Великих зеркал

Отражала бодягу.

Наш лысеющий экскурсовод,

По-одесски гутаря,

Мылил щеки часы напролет

Благодушной отаре.

Ирокезами кто не бывал

Это враз, перелезь вы

На автобусе чрез перевал

Под разрядами лезвий!

Не в пример миролюбию Альп,

Исторической метой

Стал безжалостно содранный скальп

В парикмахерской этой

Но поездку венчал водопад:

Он смотрелся добрее

Оглушая, белея до пят

И дразня брадобрея.

 

НОВОГОДНЕЕ ПРОКЛЯТЬЕ

 

Настает пророческая эра

Над тобой, о повелитель крыс,

Клинописью древнего Шумера

Рой бомбардировщиков завис!

 

Чаял ты, из-под берета зыря:

Ойкумена ойкнет и падет

С трепетом повинного визиря,

Предвкушающего эшафот.

 

Зелье смертоносное припрятав,

Сабелькой помахивал кривой...

Ярусам фальшивых зиккуратов

Верноподданный мирволил вой.

 

Все б строгал подобные шуарме

Ты ряды своих свирепых войск,

Но у Г-спода не меньше армий

Оттого лицо твое как воск.

 

Полно, не удастся Гильгамешу

Сокрушить летучего быка!

Я поклон чудовищу отвешу

Лишь бы был ты втоптан на века.

 

Мы увидим гибель Вавилона

Не за то что в небо он шагнул,

А за то что им самовлюбленно

Правил жадный, глупый Вельзевул.

 

6 сентября 2002 г., Рош ха-Шана

 

 

ALMA MATER

 

О да, я был накоротке

С поэтами Литинститута!

Цвела бессмертия цикута

В кастальском нашем городке.

И Герцен, крепенький старик,

Бил в "Колокол" спиной к ГУЛАГу

Честную потчуя ватагу

Вольнолюбивым "чик-чирик"...

Был первым Саша Бардодым,

Толмач вайнахских саг суровых:

В горах отнюдь не Воробьевых

Воюя, сгинул молодым.

Руслан Надреев из Уфы

Коммерцией хотел заняться

Но пуля изложила вкратце

Прицельный замысел строфы.

Ушла в тишайший из миров

Певунья Катя Яровая,

Аккордами посеребряя

Бродвея выморочный рев.

А там и царственный Манук

Ступив на Невский, парижанин,

Авто безглазым протаранен

Не без участья длинных рук...

Пусть выжил Игорь Меламед,

Успевший высечь искру Б-жью,

И он теперь прикован к ложу

Предначертанием планет.

Кто опрометью сиганул

Во тьму, распахнутую настежь,

Тому, летейской бездны гул,

Ты Прометеев слух не застишь!..

И вот, скитаюсь я один

Охрипший выкормыш лицея,

Кочую меж корявых льдин,

Твержу их строки, индевея.

На Ocean Avenue стою

И рекламирую посуду...

И никогда уж не пребуду,

Как прежде, равным в их строю.

 

 

ФОРМУЛА

 

Мне догадка с тех пόр мила,

Как стеснила мой вздох:

Б-г расчетная формула

Всех пространств и эпох,

Где Большая Медведица

И пыхтящий сабвей

Одинаково светятся

Под цифирью своей;

Где трагедия Авеля,

Лангедок, Холокост

Наравне окровавили

Необъятный помост;

Где маневром флотилии,

Как штришком стрекозы,

Очарованы лилии

И мудрец Лао-цзы...

На безмен я вселенную

И моллюска кладу

Как одну переменную

В интегральном ряду

И молю Тебя: смилуйся,

Чтоб глубин немоты

Я достиг в Наутилусе

У последней черты!

Ибо все, что мы вякаем

У зевак под пятой,

Растирается в вакуум

Математикой той;

Ибо воздух инакий пью

Из ладоней Твоих,

Оставляя лишь накипью

Пузырящийся стих.

 

 

ПЯТЬ СОНЕТОВ О ЛЮБВИ И СМЕРТИ

Элле Мильштейн

I

 

По воле собственной ли мы, ответь,

Вовлечены в круговорот страданья?

Ужель река так жаждет овдоветь,

Что в траур ночи облеклась заране?

И, выделяя клейкую камедь,

Александрийских плакальщиц призванье

В себе деревья ощутили средь

Могильных скал, сереющих в тумане?..

 

А впрочем, отвечать не торопись;

Ведь даже если вынужденны муки

Ваятеля в том пальцы неповинны!

Пускай сперва трагическая высь

Припорошит окрестности разлуки:

Чтоб маску снять посмертную с равнины.

 

II

 

Вглядись: исчеркан утысячеренно

Ветвями черными прозрачный свод

В потрескавшемся зеркале ворона

Запечатлеть пытается полет

Друг друга истязали мы влюбленно.

Так освяти ж молитвой мой уход:

Не в мир иной а бегство из полона,

Возврат к себе из давящих пустот!

 

Но нет опять взываю из подвала

О ласке, что тобой утаена,

Рыдаю, сам себя изгоем сделав:

Так живопись Китая придавала

Особый смысл той части полотна,

Что остается вне его пределов.

 

III

 

Как сын, обкуренный марихуаной,

Гогочет, у экрана примостясь,

И к матери бесчувствен полупьяной,

Терзаемой клешнями метастаз,

Так мир не слышит проповеди странной,

Чтоб не сказать крамольной, и, окстясь,

Отказывается небесной манной

Подпитывать пигмейский свой экстаз...

 

Во все века поэтов убивали,

Но согласись: не всех и не везде.

И ждет нас благоденствие едва ли,

Врата мы легче отворим беде

Коль вновь метнем разгневанно каменья

В смутьяна, присягнувшего Камене!

 

VI

 

Почти что на двенадцать лет моложе

Я бабочкой шикарной всех потряс.

Твои друзья тянули шеи: кто же

Окажется счастливцем на сей раз?

А после, в зюзю, лезли вон из кожи,

Остря, изображая middle class...

Теперь мы оба в этот круг не вхожи

Жених и галстук ради выкрутас.

 

Прощайте, вина и сыры от Неньки,

Мазня на стенах, матерные феньки,

И побрякушки в стиле лимпопо,

И та преподносимая с упорством,

Замешенная на снобизме черством

Изысканность еврейского сельпо!

 

V

 

Тебе я в хайфском разыскал порту

Татарина отца. К моим потерям

За это ты добавила мечту

Родителей узреть, их утлый терем...

Грин-карту черта с два я обрету,

Внимавший лживой похоти с доверьем.

Талдычишь ты: Ату его, ату!

Толпе меня рисуя алчным зверем.

 

И рифмоплета никому не жаль,

На мыле поскользнувшегося сдуру:

Либретто к опере писал он сам

О, бедный трубадур Пейре Видаль,

Зашитый госпожою в волчью шкуру

И отданный на растерзанье псам!

 

 

ЭПИЛОГ

 

Дмитрию и Людмиле Сигналовым

 

Я мчался подземкою в Квинс,

Из эпоса выпав,

Где сыплет загадками сфинкс

Про комплекс эдипов,

Про цепь архетипов,

Сковавшую ум гордеца

В глухом лабиринте:

Зардеться и тенью отца

Прикрыться... Во имя лица

Личину отриньте!

 

Стелясь по летейскому дну

И к ангелу смерти

Взывая под ноту одну

Тяните как черти,

Стихию умерьте

В груди закипающих фраз

И их вариаций!

О чем говорится сейчас

Никто не постигнет из нас:

Нам не с чем сверяться.

 

Здесь песенки Визбора дичь.

Грохочет в тумане

Пролетами Queensboro Bridge,

Чья участь латанье

Разорванной ткани

Хитона, который бы впредь

Сгодился на саван.

Кто выплавил чистую медь

Тот знает, как звук запереть

В тишайшую гавань.

 

Я ехал из Бруклина в Квинс.

Толпа темнолице

Сверкала осколками линз,

И кровью налиться

Мешала водица,

Разбавившая бытие

По самое горло...

Офелия, Царство Твое

К границе по алой струе

Объятья простерло!