Григорий Марговский

Из нью-йоркской тетради «ПЕРЕСТАНОВКА БУКВ»

ПРОЛОГ

Я сам все выложу, но чур не

Выуживать!.. Итак, я жил

И вычурней, и авантюрней,

Чем персонаж Лесажа Жиль.

Пока форсил и оперялся,

Порхая в росчерке ветвей –

На поручень я опирался

Святой порочности своей.

И то ли девы, то ль старухи

Ерошили мой наглый пух,

Прокурены и толсторуки,

А я лишь подгонял копух.

Да, в сладострастной сарабанде

Я таял, позабыв про стыд, –

А вы, ханжи, оттарабаньте

Заученное: «Б-г простит!..»

Я был крупье и книгоношей,

Архивной крысой, циркачом,

Не оттого что нехороший –

А просто все мне нипочем.

Зевал в смирительной рубахе,

Прицокивался к анаше…

О, я изведал даже страхи,

Несоприродные душе!

Да, шпалы подбивал в чащобе.

Да, увлекался Каббалой.

Видал ли Шамбалу? Еще бы! –

Мы там зависли всей шоблой!

Да, я таюсь, признать не смея,

Что рифма и экстаз – родня.

Из go-go-бара Саломея

Нагайкой потчует меня.

Сменил я пару-тройку родин.

Три раза был женат. И брак

С Эвтерпой также не бесплоден –

Особенно по части врак.

Эпимениду верьте: критцы –

Лгуны отъявленные!.. Я

Теперь скольжу, мокрей мокрицы,

По острой кромке бытия.

Верней, уже почти окуклен –

И сам на свой глазею срам.

Замусоренный мутный Бруклин

Немногим слаще, чем Бат-Ям.

Но авторские аватары

Спасенье, знаю, принесут:

Понеже стих – не тары-бары,

А светозарный Высший Суд!

НИАГАРА

Над горами курился туман.

Он густел над обрывом,

Освежая макушки полян

И виски недобрив им.

И сочилось по лику скалы:

«Не цирюльник, а изверг!» –

Но лишь цыкнул в ответ: «Не скули!»

Металлический высверк.

Старый форт на Онтарио стлал

Чингачгукову сагу,

И поверхность Великих зеркал

Отражала бодягу.

Наш лысеющий экскурсовод,

По-одесски гутаря,

Мылил щеки часы напролет

Благодушной отаре.

Ирокезами кто не бывал –

Это враз, перелезь вы

На автобусе чрез перевал

Под разрядами лезвий!

Не в пример миролюбию Альп,

Исторической метой

Стал безжалостно содранный скальп

В парикмахерской этой…

Но поездку венчал водопад:

Он смотрелся добрее –

Оглушая, белея до пят

И дразня брадобрея.

НОВОГОДНЕЕ ПРОКЛЯТЬЕ

Настает пророческая эра –

Над тобой, о повелитель крыс,

Клинописью древнего Шумера

Рой бомбардировщиков завис!

Чаял ты, из-под берета зыря:

Ойкумена ойкнет и падет

С трепетом повинного визиря,

Предвкушающего эшафот.

Зелье смертоносное припрятав,

Сабелькой помахивал кривой...

Ярусам фальшивых зиккуратов

Верноподданный мирволил вой.

Все б строгал подобные шуарме

Ты ряды своих свирепых войск,

Но у Г-спода не меньше армий –

Оттого лицо твое как воск.

Полно, не удастся Гильгамешу

Сокрушить летучего быка!

Я поклон чудовищу отвешу –

Лишь бы был ты втоптан на века.

Мы увидим гибель Вавилона –

Не за то что в небо он шагнул,

А за то что им самовлюбленно

Правил жадный, глупый Вельзевул.

6 сентября 2002 г., Рош ха-Шана

ALMA MATER

О да, я был накоротке

С поэтами Литинститута!

Цвела бессмертия цикута

В кастальском нашем городке.

И Герцен, крепенький старик,

Бил в "Колокол" спиной к ГУЛАГу –

Честную потчуя ватагу

Вольнолюбивым "чик-чирик"...

Был первым Саша Бардодым,

Толмач вайнахских саг суровых:

В горах отнюдь не Воробьевых

Воюя, сгинул молодым.

Руслан Надреев из Уфы

Коммерцией хотел заняться –

Но пуля изложила вкратце

Прицельный замысел строфы.

Ушла в тишайший из миров

Певунья Катя Яровая,

Аккордами посеребряя

Бродвея выморочный рев.

А там и царственный Манук

Ступив на Невский, парижанин, –

Авто безглазым протаранен

Не без участья длинных рук...

Пусть выжил Игорь Меламед,

Успевший высечь искру Б-жью, –

И он теперь прикован к ложу

Предначертанием планет.

Кто опрометью сиганул

Во тьму, распахнутую настежь, –

Тому, летейской бездны гул,

Ты Прометеев слух не застишь!..

И вот, скитаюсь я один –

Охрипший выкормыш лицея,

Кочую меж корявых льдин,

Твержу их строки, индевея.

На Ocean Avenue стою

И рекламирую посуду...

И никогда уж не пребуду,

Как прежде, равным в их строю.

ФОРМУЛА

Мне догадка с тех пόр мила,

Как стеснила мой вздох:

Б-г – расчетная формула

Всех пространств и эпох,

Где Большая Медведица

И пыхтящий сабвей –

Одинаково светятся

Под цифирью своей;

Где трагедия Авеля,

Лангедок, Холокост

Наравне окровавили

Необъятный помост;

Где маневром флотилии,

Как штришком стрекозы,

Очарованы лилии

И мудрец Лао-цзы...

На безмен я вселенную

И моллюска кладу –

Как одну переменную

В интегральном ряду –

И молю Тебя: смилуйся,

Чтоб глубин немоты

Я достиг в «Наутилусе»

У последней черты!

Ибо все, что мы вякаем

У зевак под пятой,

Растирается в вакуум

Математикой той;

Ибо воздух инакий пью

Из ладоней Твоих,

Оставляя лишь накипью

Пузырящийся стих.

ПЯТЬ СОНЕТОВ О ЛЮБВИ И СМЕРТИ

Элле Мильштейн

I

По воле собственной ли мы, ответь,

Вовлечены в круговорот страданья?

Ужель река так жаждет овдоветь,

Что в траур ночи облеклась заране?

И, выделяя клейкую камедь,

Александрийских плакальщиц призванье

В себе деревья ощутили – средь

Могильных скал, сереющих в тумане?..

А впрочем, отвечать не торопись;

Ведь даже если вынужденны муки –

Ваятеля в том пальцы неповинны!

Пускай сперва трагическая высь

Припорошит окрестности разлуки:

Чтоб маску снять посмертную с равнины.

II

Вглядись: исчеркан утысячеренно

Ветвями черными прозрачный свод –

В потрескавшемся зеркале ворона

Запечатлеть пытается полет…

Друг друга истязали мы влюбленно.

Так освяти ж молитвой мой уход:

Не в мир иной – а бегство из полона,

Возврат к себе из давящих пустот!

Но нет – опять взываю из подвала

О ласке, что тобой утаена,

Рыдаю, сам себя изгоем сделав:

Так живопись Китая придавала

Особый смысл той части полотна,

Что остается вне его пределов.

III

Как сын, обкуренный марихуаной,

Гогочет, у экрана примостясь,

И к матери бесчувствен полупьяной,

Терзаемой клешнями метастаз, –

Так мир не слышит проповеди странной,

Чтоб не сказать – крамольной, и, окстясь,

Отказывается небесной манной

Подпитывать пигмейский свой экстаз...

Во все века поэтов убивали,

Но согласись: не всех и не везде.

И ждет нас благоденствие едва ли,

Врата мы легче отворим беде –

Коль вновь метнем разгневанно каменья

В смутьяна, присягнувшего Камене!

VI

Почти что на двенадцать лет моложе –

Я бабочкой шикарной всех потряс.

Твои друзья тянули шеи: кто же

Окажется счастливцем на сей раз?

А после, в зюзю, лезли вон из кожи,

Остря, изображая middle class...

Теперь мы оба в этот круг не вхожи –

Жених и галстук ради выкрутас.

Прощайте, вина и сыры от Неньки,

Мазня на стенах, матерные феньки,

И побрякушки в стиле «лимпопо»,

И та – преподносимая с упорством,

Замешенная на снобизме черством –

Изысканность еврейского сельпо!

V

Тебе я в хайфском разыскал порту

Татарина отца. К моим потерям

За это ты добавила мечту

Родителей узреть, их утлый терем...

Грин-карту черта с два я обрету,

Внимавший лживой похоти с доверьем.

Талдычишь ты: «Ату его, ату!» –

Толпе меня рисуя алчным зверем.

И рифмоплета никому не жаль,

На мыле поскользнувшегося сдуру:

Либретто к опере писал он сам…

О, бедный трубадур Пейре Видаль,

Зашитый госпожою в волчью шкуру

И отданный на растерзанье псам!

ЭПИЛОГ

Дмитрию и Людмиле Сигналовым

Я мчался подземкою в Квинс,

Из эпоса выпав,

Где сыплет загадками сфинкс –

Про комплекс эдипов,

Про цепь архетипов,

Сковавшую ум гордеца

В глухом лабиринте:

Зардеться – и тенью отца

Прикрыться... Во имя лица

Личину отриньте!

Стелясь по летейскому дну

И к ангелу смерти

Взывая под ноту одну –

Тяните как черти,

Стихию умерьте

В груди закипающих фраз

И их вариаций!

О чем говорится сейчас –

Никто не постигнет из нас:

Нам не с чем сверяться.

Здесь песенки Визбора – дичь.

Грохочет в тумане

Пролетами Queensboro Bridge,

Чья участь – латанье

Разорванной ткани

Хитона, который бы впредь

Сгодился на саван.

Кто выплавил чистую медь –

Тот знает, как звук запереть

В тишайшую гавань.

Я ехал из Бруклина в Квинс.

Толпа темнолице

Сверкала осколками линз,

И кровью налиться

Мешала водица,

Разбавившая бытие

По самое горло...

Офелия, Царство Твое

К границе по алой струе

Объятья простерло!