Марина Генчикмахер

Родилась в Киеве в 1962 году. В Лос-Анджелосе с 1992 года. За последние 10 лет публиковалась в альманахах Радуга, География слова, Зеркало, Побережье, журнале Вестник, газетах Панорама, Контакт, Новое Русское Слово.

***

М. Цветаевой

Хочется нового – в голову лезут штампы;

Вечно-лазурное небо, чужие флаги.

У поцелуев, доставленных мне почтамптом,

Вкус отчужденной сухости и бумаги.

Новая жизнь... Мудрено ли? Душа в мозолях.

Быт, словно обувь, пошитая без примерки.

Прошлое – призрак, но голос его назойлив.

Прошлое издали кажется фейерверком.

Там и слова и слава в едином сплаве

Вечностью дышат, сердца и светила движут…

Как не припомнить поверившей злой отраве

И улетевшей к призракам из Парижа?

Чтоб на земле, не такой, как была когда-то,

Вдруг ощутить, что рябина ей не поможет:

Родины нет, к ней, как к юности, нет возврата.

Смерть и бессмертие – это одно и тоже.

***

Бархан за барханом. За сроком кончается срок.

Бессрочны лишенья. Бессрочны пески и пустыня.

Куда он ведет нас, безумный, гневливый пророк,

С цепями порвавший кормившую нас пуповину?

Мы сами безумцы. Мы сами пророку под стать.

Какую свободу мы в землях неведомых ищем?

Мы сделали выбор. Нам не на что больше роптать.

Какие дворцы нам заменят родные жилища?

Мы сделали выбор. Мы бросили вызов судьбе.

Столетье сменяет столетье – евреи уходят.

Но как ты уйдешь от Египта, который в тебе

Стал голосом памяти, формулой крови и плоти?

Колеса скрипят и надрывно кричат поезда.

Небесную ткань прорывают кресты самолетов.

Бессрочно над миром пульсирует болью звезда,

А сердце сжимает тоской безысходность исхода…

***

А я хочу в другую осень,

Когда сознание на грани,

И хочется как листья – оземь,

Пусть насмерть, в кровь себя изранив.

Исчерпаны пределы страха,

Ничто уже не потрясенье:

Ни сны, ни лед, ни толщи мрака,

Ни хрупкий призрак воскресенья.

Пусты карманы и ладони.

И вот, почти что на пороге

Дыханье сфер потусторонних

Сливается в слова и строки…

***

Робику

Бабушкино солнышко бродит по квартире,

Щебеча как тысячи предрассветных птиц.

Бабушкино солнышко дружит с этим миром

И глядит улыбчиво в мир из-под ресниц.

Солнышку известно, что не нужно драться.

Дядя полицейский справедлив, но строг.

И в розетку незачем деткам тыкать пальцы,-

В ней живет сердитый, грозный Дядя Ток.

Круглое, румяное, как оно доверчиво!

Как оно внимательно ко всему вокруг!

Если бабе некогда,- тете делать нечего.

Если тете некогда,- деда лучший друг.

Все ему расскажут, хорошо ли, плохо.

Лишь одно не знает даже мудрый дед,-

Как они без солнышка, этой доброй крохи,

Жили, не тужили столько долгих лет!

***

Прорвали душный мрак крупицы звёздной дрожи,

Всё тише гул машин, всё громче звон сверчка...

Ему молчать не вмочь. Он не звенеть не может,

Как Моцарту не вмочь без скрипки и смычка.

Он обречён звенеть с потёмок до упаду,

Своим же звоном сыт, своим же звоном пьян.

На севере сверчок, на юге он цикада,

На взгляд незнатока – огромный таракан.

Ни облик, ни талант, ни век не выбирают,

На ощупь день за днём, за звуком звук – на слух

Один всю жизнь звенит, другой всю жизнь играет,

А третий то бранит, то хвалит первых двух.

Но в этот поздний час бессоных озарений,

Когда творец всего с творением на “Ты”

Они во всём равны – и графоман и гений:

И жарким током чувств, и бредом высоты.

Мешаются слова, неровно сердце бьётся

С Вселенной в резонанс, а может невпопад...

В открытое окно волной скрипичной – Моцарт,

А Моцарту в ответ – бессмертный хор цикад.