Марина Генчикмахер

 

 

Родилась в Киеве в 1962 году. В Лос-Анджелосе с 1992 года. За последние 10 лет публиковалась в альманахах Радуга, География слова, Зеркало, Побережье, журнале Вестник, газетах Панорама, Контакт, Новое Русское Слово.

 

***

М. Цветаевой

 

Хочется нового в голову лезут штампы;

Вечно-лазурное небо, чужие флаги.

У поцелуев, доставленных мне почтамптом,

Вкус отчужденной сухости и бумаги.

 

Новая жизнь... Мудрено ли? Душа в мозолях.

Быт, словно обувь, пошитая без примерки.

Прошлое призрак, но голос его назойлив.

Прошлое издали кажется фейерверком.

 

Там и слова и слава в едином сплаве

Вечностью дышат, сердца и светила движут

Как не припомнить поверившей злой отраве

И улетевшей к призракам из Парижа?

 

Чтоб на земле, не такой, как была когда-то,

Вдруг ощутить, что рябина ей не поможет:

Родины нет, к ней, как к юности, нет возврата.

Смерть и бессмертие это одно и тоже.

 

 

***

 

Бархан за барханом. За сроком кончается срок.

Бессрочны лишенья. Бессрочны пески и пустыня.

Куда он ведет нас, безумный, гневливый пророк,

С цепями порвавший кормившую нас пуповину?

 

Мы сами безумцы. Мы сами пророку под стать.

Какую свободу мы в землях неведомых ищем?

Мы сделали выбор. Нам не на что больше роптать.

Какие дворцы нам заменят родные жилища?

 

Мы сделали выбор. Мы бросили вызов судьбе.

Столетье сменяет столетье евреи уходят.

Но как ты уйдешь от Египта, который в тебе

Стал голосом памяти, формулой крови и плоти?

 

Колеса скрипят и надрывно кричат поезда.

Небесную ткань прорывают кресты самолетов.

Бессрочно над миром пульсирует болью звезда,

А сердце сжимает тоской безысходность исхода

 

 

***

 

А я хочу в другую осень,

Когда сознание на грани,

И хочется как листья оземь,

Пусть насмерть, в кровь себя изранив.

 

Исчерпаны пределы страха,

Ничто уже не потрясенье:

Ни сны, ни лед, ни толщи мрака,

Ни хрупкий призрак воскресенья.

 

Пусты карманы и ладони.

И вот, почти что на пороге

Дыханье сфер потусторонних

Сливается в слова и строки

 

 

***

Робику

 

Бабушкино солнышко бродит по квартире,

Щебеча как тысячи предрассветных птиц.

Бабушкино солнышко дружит с этим миром

И глядит улыбчиво в мир из-под ресниц.

 

Солнышку известно, что не нужно драться.

Дядя полицейский справедлив, но строг.

И в розетку незачем деткам тыкать пальцы,-

В ней живет сердитый, грозный Дядя Ток.

 

Круглое, румяное, как оно доверчиво!

Как оно внимательно ко всему вокруг!

Если бабе некогда,- тете делать нечего.

Если тете некогда,- деда лучший друг.

 

Все ему расскажут, хорошо ли, плохо.

Лишь одно не знает даже мудрый дед,-

Как они без солнышка, этой доброй крохи,

Жили, не тужили столько долгих лет!

 

 

***

Прорвали душный мрак крупицы звёздной дрожи,

Всё тише гул машин, всё громче звон сверчка...

Ему молчать не вмочь. Он не звенеть не может,

Как Моцарту не вмочь без скрипки и смычка.

 

Он обречён звенеть с потёмок до упаду,

Своим же звоном сыт, своим же звоном пьян.

На севере сверчок, на юге он цикада,

На взгляд незнатока огромный таракан.

 

Ни облик, ни талант, ни век не выбирают,

На ощупь день за днём, за звуком звук на слух

Один всю жизнь звенит, другой всю жизнь играет,

А третий то бранит, то хвалит первых двух.

 

Но в этот поздний час бессоных озарений,

Когда творец всего с творением на Ты

Они во всём равны и графоман и гений:

И жарким током чувств, и бредом высоты.

 

Мешаются слова, неровно сердце бьётся

С Вселенной в резонанс, а может невпопад...

В открытое окно волной скрипичной Моцарт,

А Моцарту в ответ бессмертный хор цикад.