МИХАИЛ ЭТЕЛЬЗОН

Родился в 1959г. в Виннице. Учился и работал в  Ленинграде. По образованию инженер и патентовед.  С 1989 живёт в Нью-Йорке, где ведёт небольшой семейный бизнес.

Публиковался в периодических ихданиях «Слово-Word», «Метро», «Настоящее время», «Новое Русское Слово» и четёрёх сборниках, изданных в Лондоне, России, Канаде и США.

В декабре 2004 стал лауреатом и дипломантом международного поэтического конкурса "Золотая осень 2004", а в 2005 - финалистом поэтического турнира "Пушкин в Британии 2005"

ТАК УМИРАЮТ ИМПЕРИИ

Так, постарев, империи
(с ними морока та ещё)
медленно и растерянно
тают непонимающе.
Тычут - тысячелетние -
в мифы, былины, летопись;
предков своих наследники -
дедушек с эполетами.
Кровушкой добывали, мол,
пяди земли и пристани,
многих-то и не звали мы -
сами просились исстари.
Бьются и добиваются
ярости или рвения:
да, по столицам - звания,
а на границах? - звери там.

Что им народ окраинный?
"Мифы у них и летопись?
Мы одарили раем их,
мы закормили хлебом их.
Варвары непреклонные,
что же не благодарны нам?
Им бы - без нас - колонией
выть под чужими странами.
Были когда-то ордами,
ханствами, каганатами?
Мы их породы гордые
выведем мирным атомом.

Кровью держать, как предки их,
правдами и неправдами;
только победы редкие
бедами так не радуют.
Медленны и растерянны,
земли теряя, пристани,
в самом высоком тереме
сами не знают истину.
Царственны и божественны,
но не любимы многими:
так высыхают женщины -
брошены - одинокие.

Станут ещё Италией,
Швецией или Данией,
с бережной тонкой талией,
сказками и преданием.
Станут ещё Голландией -
сыто цвести тюльпанами, -
маленькой и налаженной
Грецией иль Испанией.
Станут,...
когда закончатся
мантии, мани, мании,
дети - солдаты-срочники,
вера и понимание.

ПРАВО

Право, - были Ведами,

стали - Православными,
но не право-ведами,
но не право-славами.

КОГДА В ДЕЛЬФИНАРИИ ПЛАЧУТ ДЕЛЬФИНЫ

Л. Богуславскому

Когда в дельфинарии плачут дельфины, -
уснуть невозможно и мечешься с ними;
всплываешь и тонешь на мокрой постели,
и лишние жабры всё ищешь на теле,
и воздуха мало: и тесно, и душно.
Кому это важно, кому это нужно,
когда в дельфинарии плачут дельфины?
Они же не люди,

они же невинны...

Я слышал, что раньше они не стонали,
но в цирк превратили их дом - дельфинарий...
Ударив хвостами, под зрителей крики,
дельфины, взлетев над трибуной столикой,
увидели вдруг за бетонной оградой...
их Родина, их Атлантический... рядом!
С тех пор по ночам в дельфинарии стоны:
кому-то бассейн,
а для них это стойло...

Когда по ночам в дельфинарии тихо,
становится жутко, до судорог дико,

и кажется, будто они утонули,
и ночь разрывая, стучат потому ли

ручные часы заведённою бомбой,

и шепчут: дельфины ушли в катакомбы,
там стонут и плачут... не могут иначе...
О чём они стонут,
о ком они плачут?

Мне кажется, - в прошлом я плавал дельфином
вокруг Палестины, от Кипра к Афинам;
их речь понимал, и легенды, и песни.
Ударив хвостами, мы прыгали вместе,
секунды, как жизнь, проводили в полёте, -
попробуйте вы - и меня вы поймёте.
И мы восторгались, ещё не забытой,
потерянной позже людьми -
Атлантидой.

Поэтому ночью, когда они стонут,
покой не найти мне ни лёжа, ни стоя.
Я слышу: дельфины не спят за оградой,
и стонет по ним Атлантический... рядом.
В бассейнах, в постелях - всплываем и тонем,
но завтра взлетим над оградой бетонной:
ударив хвостами и прыгнув повыше,
сначала увидим нелепые крыши,
но выгнем в последнем усилии спины
(на то мы и люди, на то мы – дельфины)
и вспомним, что рядом закрыты, забыты
Атланты...
Атлантика...
и Атлантида...

***

ОНИ УЙДУТ

А через год они уйдут -
опять на север и на юг,
оставив запад и восток -
границу, проволоку, ток,
спеша от сводок, чисел, дат,
теряя тысячи солдат,
где в междуречье - две реки,
а между - красные пески,
где был когда-то райский сад,
а в наши дни - иракский ад;
не получив ни "нет", ни "да",
начав не с теми, не тогда,
опять не то, не там, не так,
оставив раковый Ирак,
где нефть и кровь,
и кровь и нефть,
а мира -
не было
и нет.

***

ГЛАЗУНЬЯ

На раскалённой сковородке
уже готовится яйцо,
и глаз косит его лицо
на белый кант косоворотки.

Лицо желтеет и растёт,
дымит и дуется натужно,
грозя разлить по белой луже
тяжёлый глинистый поток.

Ещё мгновение и лопнет,
и растечётся по белку,
по рыжим белкам на снегу,
по белым хлопьям и холопам,
залив Сибирь и пол-Европы.

КОРРИДА!

1
То ли караты,
то ли коррида -
плачется градом
небо Мадрида,
плачет дождями
над Барселоной,
только не дамы,
только не доны.
Дамы надменны,
доны над ними,
возле арены,
но не ранимы.
К бою готовы,
бой ожидают:
бойкие доны,
бойкие дамы.

Бьётся по-бычьи,
по коридору:
бык не обычный -
тореадорный.
Флаги и горны,
пики и шпаги,

и пикадоры -
в пике отваги.
Звуки оркестра,
туш и сирена.
Вот он - Маэстро! -
в центре арены!
Прямо на блюде-
блюде арены -
кони и люди,
бык разъярённый.

В бронежилетах
люди и кони,
только всё это -
односторонне.
Бык беспощаден?
Вы не спешите:

кожа под шпагой
так беззащитна.
Сверху, как жалом,
пиками в спину,
в горло кинжалом,
жестом картинным.
Визги и туши,
бычьи обноски,
тащится туша
бычьей повозкой...

2
После корриды,
(после убийства)
туши убитых -
вырезка бычья.
По ресторанам,
но не для быдла,
после страданий
снова избиты.
Бычьи биточки,
бычьи котлеты -
как кровоточит
бычье наследье.
После убийства
сердце на блюде.
Как необычно:
бык на посуде!
Ах, как смирен он,
биться не будет.
Вновь на арене -
прямо на блюде.

Звуки фламенко,
перья фламинго,
дамы - карменны,
адреналинны.
А кабальеро –

денежно-вздорны,
пьяны без меры,
тореодорны.
Дам возбуждает
красное мясо,
дамы бодают
мёртвую массу.
По ресторанам –

пьяно и смело,
солью на раны,
вилками в тело.

Мясу не больно -
мясо старалось
после побоев
стать ресторанным.
Как он пассивен -
бык на посуде.
Ешьте красиво -
бык не осудит.
Красное мясо,
красные вина,
как это красит
ужин невинный.
Красное с красным!
Вот он - обычай!
Памятный, праздный,
кровный и бычий...

ПОЛКОВНИКУ НИКТО НЕ ПИШЕТ

или: "Шла лошадка как-то в Трою "

Что ты мечешься и мечешь?
Над ареной, - злей и злей -
по базарам и мечетям
для расправы жезлом метишь -
шлёшь "неверных" в Колизей.
Что ты Бога поминаешь?
Дрессируя, как щенят,
знаменуя, - заменяешь,
поднимаясь, - подминаешь
еле дышащий сенат.

Что ты бьешь по барабанам?
Снова "Наш священный бой"?
Всё давно по барабану:
как рабы и как бараны -
стадом, строем за тобой.
Что ты хочешь: снова оды?
Или ада, Лженерон:
хлеб и зрелища - народу,
и пойдёт за ротой рота,
а назад - за гробом гроб.

Что стесняешься погонов,
если нас не мучит стыд?
Снова козни, казни, зоны?
Всех поганых по вагонам? -
все хоть в чём-то не чисты.
Что ты ищешь, старый сыщик?
Потерял любимый строй?
Что ты прошлого "стыдишься"? -
отпусти уже усища,
как кнутища, - над страной.

Кто ты, тёмная лошадка?
За оградой, как Кинг-Конг, -
стелешь мягко, кормишь сладко -
кто ты новый Кормчий в лодке:
в рождество Троянский конь?
Что ты сеешь, что ты строишь?
Третий Рим? Четвёртый Рейх?

Нет быстрее русской тройки,
нет страшнее русской тройки:
трибуналов,
петель,
рей...

Что ты знаешь, что ты слышишь,
в дамки вышедший сексот?
Кто полковнику напишет:
завербованный Всевышний?
Кто письмишко донесёт?
Донесут...
А тройка мчится
снова вспять,
опять с высот,
по державе, по столице;
и ямщик...
всё матерится.
Только снова...
не везёт...

ЗЕБРЫ

Мне нравятся зебры - обычные зебры,
они полосаты и этим - волшебны.
Они не расисты, скорее, - нацмены,
но каждой полоской - тигрины, надменны.
Они чёрно-белы, они пограничны,
как первые фильмы, - они лаконичны.
Как фильмы, - наивны, немы и невинны,
они фортепьянны, они пианинны.
Природа играет на клавишах зебры,
а зебры зевают и кушают стебли.
Не чёрны, не белы... и странно-мулатны:
полоски,.. полоски,.. а смотрятся ладно.
А люди... и белы, и чёрны, и жёлты,
а им полосатый, уверен, пошёл бы!
И даже пятнистый, поверьте, не страшно:
вполне леопардно и очень жирафно.
Полоски на теле, на личиках пятна -
и формой и цветом
природно, приятно...

НЕ ПРЕДАН - ПРОДАН ЗА ГРОШИ

Отцу

Не предан - продан за гроши:
За клетку, номер и похлёбку.
Удары самой наглой лжи -
Страшнее плётки!
Чужой, другой и далеко,
Я избран - предан самосуду.
Из иудея так легко
Создать иуду!

Не крики - карканье, враньё...
Из клювов - клевета потоком,
Не воры - хуже - вороньё:
Обгадят с толком!
Удар кнута и замер цирк,
Лепечут львы, как попугаи.
Не дышат - в дУшах мертвецы -
Перепугались!

Холопы в поисках кнута,
Холёный зад для них - удача.
Работой заняты уста -
Целуют смачно!
Не рыбы, но рабы - молчат!
Кого волнует, как всё было?
Покорно блеют и мычат,
По сути - быдло!

Не плачу - тем же отплачу,
Второй щеки я не подставлю,
Платить за милость палачу?
Шакалов стае?
Не розы - розги на пути.
По строю проведут - по странам.
Средь лилипутов не суды -
Одни расправы.

Средь пёстрых тварей - слишком прост.
Мой рот и род рождают злобу.
Я не приручен, лишний гость -
Я неудобен!
Столичной водкой важных птиц
Не угощаю по столицам.
Над ними герб двуглав, дву-лиц.
Они сто-лицы.

Довольно цирка и расправ,
Довольно клоунов и кланов,
У правых кто-нибудь не прав
Всегда - по плану.
Довольно грязи, клеветы;
ВольнЫ вести и дальше войны.
Направо - я, налево - ты?
Теперь довольны?

Не изгнан - загнан!
Самосуд?!
Я лучше сам изгоем буду -
Я иудей среди иуд,
Я - иудей,
Но не иуда.

В НАЧАЛЕ БЫЛО "СЛОВО"
Л. Шенкер

В начале было слово,
в начале был укор,
тяжёлый, словно олово,
и странный разговор.
Но приняты страницы,
и точки есть над "i",
приятной вереницей
три месяца прошли.

В начале было слово,
что каждый стих мой - нов,
ведь мало крысоловов
и много грызунов.
Поэты так ранимы,
издатели - тверды,
а слово - между ними
и снова ждёт вердикт.

Словами с Вами грезим,
словами мир графим:
за мной - ликёр поэзии,
за Вами - да! - графин...
В начале было слово,
и слово на потом:
2005-й, "Слово",
второй и третий том.

ГРОМКИЕ СЛОВА

Я стал бояться громких слов 
поэтов признанных и чинных, 
в столицах славящих село, 
а за границей - дух отчизны. 
Читая лирики шедевр, 
не стоит знать про жизнь поэта: 
как соблазнял он юных дев 
и звал их стервами - за это. 
 
А как писали о войне: 
с восторгом, смачно, кровожадно, 
черпая истину в вине 
в ногах у истых парижанок. 
А как, свободою горя,  
в стихах поэты шли на плаху... 
На деле, дел у них гора -  
в стихах друзей своих оплакать. 
 
Как роль играющий актёр: 
герой он - в гриме или маске - 
на сцене всем даёт отпор, 
а в жизни - уживаться мастер. 
Чем многословнее поэт, 
тем меньше веса в каждом слове, 
и рифм искусный пируэт 
весьма искусственен - условен.
 
Как над пустыней миражи, 
как трупы - следом за холерой,
так за поэтом - море лжи
и океаны лицемерья.
И пишут тысячи стихов -
о славе, долге, вере, чести,
пером касаясь чистых слов, -
не так правдивы, как речисты.
 
Не буду гениев ругать,
но часто мучают сомненья:
чем поразительней строка,
тем подозрительней рука
и тень, стоящая за нею.
 
 
 

МОЛЛЮСК

А. Габриэлю

Не причитаю, не молюсь я,
почти раздавленным моллюском,
за плоской раковиной - мускул -
таюсь и таю, пью настой.
Моим друзьям и домочадцам
не докричать, не достучаться -
не понимают и дичатся,
ещё пуская на постой.

Они меня не запирали -
по лабиринту, по спирали
я сам укрылся от пираний
за створки губ - за их броню.
Я обрастаю, словно остров,
слоями рифов и коросты,
и мысль - песчинку или россыпь -
в себе лелею и храню.

Меня течение сносило
и затеряло в слое ила;
я собираю соль и силы
из перламутровой росы.
Среди потоков лжи и желчи
мне чистый голос сверху шепчет...
Я жду, когда созреет жемчуг
ещё нечитанной красы.

ОСЕННИЕ ЗВУКИ

"Где сосны - мачты будущего флота... "

(И. Северянин)

Приходит осень, осень, осень!
И осеняет мачты сосен,
и осиняет неба зонт.
А ветер птиц уже уносит,
и косяками стаи косит
за горизонт, за горизонт...,
...он парусинит пару сосен,
а первый иней, словно проседь,
синявит просеки пробор.
И облака на лес просели,
и обволакивают ели,
туманя еле сонный бор.

Опали розы - словно пьяны -
в опале чёрной, фортепьянной,
печальны летние цветы.
Но распускаются под ливнем
среди газонов улиц длинных
цветы осенние - зонты!
Играя Баха или Листа,
летают листья - лисьи листья -
по сентябрю, по сентябрю.
И в ожидании осина -
под небом сонным, небом синим -
дрожит осенне на ветру.

Бросает осень листья оземь!
И светофорит: озимь! озимь!
Спасает листья до весны.
А листья землю засыпают,
и под ногами з-а-с-ы-п-а-ю-т,
и чуть храпят, и видят сны...
Ах, осень! - сыграна соната,
лишь сосны - мачтами фрегата -
плывут по лесу средь осин.
И я сегодня Северянин! -
и Сентябрянин, Сентябрянин! –

сентиментален утром ранним
и по-осеннему раним...

СЛИШКОМ БЕЛЫЕ, СЛИШКОМ ВОРОНЫ...

Что же Вы сникли, что же Вы?
Хмуритесь, насторожены?
Словом каким иль фразою
Я напугал Вас сразу же?
В каждом немного мании,
В каждом немного личности...
В нашем непонимании
Многое от столичности.
Вам ли, вороне белой, мне
Черным писать по белому?

Смотрите молча в сторону,
Не доверяя ворону,
А петухи с кукушками
Слушают - так послушны Вам...
Слово мне важно вовремя,
Слово мне важно смелое:
Буду я белым вороном –

Быть вам вороной белою.
Вместо высокопарного
Вместе парить бы парою.

Как бы там дальше ни было,
Всё, что нам рядом выпало,
Не перепишем набело -
Белым стихом - и надо ли?
Только... Вы насторожены,
Только... Вы перепуганы,
Будто совсем не пожили
Средь воронья и ругани.
Стихли и крылья сложены...
Что же Вы сникли, что же Вы?

Поздно... и не допели мы,
Поздно... и всё оборвано,
Вороны - слишком белые,
Белые - слишком вороны...

ХОРОВОД ИСТОРИИ

А. Андреевскому

1
...и вот... проиграна война,
и договор уже подписан;
и проигравшая страна
заплатит хлебом или рисом.
А самый главный генерал
себя предложит в президенты,
и, что войну он проиграл,
забудут даже конкуренты.
И, поменяв мундир на фрак,
он будет "от" и "для" народа,
и, если только не дурак,
устроит праздник с хороводом.

2
Прикажет строить и пахать,
чтоб жили лучше, веселее;
а самому на всё начхать -
он не выходит из похмелья.
Оплакав павших за страну,
вождей последних проклиная,
народ потянется к станку
и на поля, где посевная.
И поколение людей
в труде тяжёлом, но и в мире,
начнёт воспитывать детей,
стреляя только в детском тире.

3
И можно жить, детей рожать,
но снова для страны забота:
товары станут дорожать
и будет много безработных.
Потом, на фоне нищеты,
забыв войну и все потери,
всплывут по фюреру мечты,
и вождь всплывёт...
И все поверят.
И будет плохонький поэт,
писака или рисовальщик
нести с трибуны чистый бред
и поднимать с угрозой пальчик.

4
И пусть в начале он смешон,

и дураки его опора,

он не дурак - увы, смышлён:

перевернёт с такими горы.

А через годик или два

Поверит клоун, в самом деле,
что свыше послана судьба,
и путь свой трупами устелит.
Сойдет с ума простой народ,
слюной забрызжут патриоты,
в колонны выстроится сброд,
а дальше - всё по старым нотам

5
А самый главный генерал
опять мундир напялит старый
и вспомнит, как он воевал
и побеждал другие страны.
А новый фюрер подтвердит,
но президент подаст в отставку,
парламент вынесет вердикт -
себя распустит, как удавку.
И встретит Нация-народ,
л&#