Михаил Рабинович
 

Первый рассказ опубликован в газете "Смена" в 1988 году. Множество публикаций по обе стороны океана - включая американские "Новый журнал", "Слово-Word", "Новое русское слово", "Вестник" (Балтимор), "Панорама" (Лос-Анджелес) и др. В 1999 году вышла книга "Далеко от меня".  Широко представлен в интернетовских изданиях.

Первая поэтическая публикация на бумаге - во "Всемирном дне поэзии" (2004).

 
---*---*---*---
 
Проснулся. Жизнь не удалась.
Поел овсянку. Не сложилась.
В душе потёмки, в кухне грязь.
Не удалась. Скажи на милость,
зачем на жимолость, кривясь,
ворона грузно опустилась?
В окне не видно темноты.
Шарф. Варежки на батарее.
Малы. Далёкие черты
милы, но гаснут тем скорее,
чем медленнее дышишь ты.
Не удалась. Ворона реет
как Буревестник над седой
равниною. Собака лает,
ранимая. Привет, я свой.
Привет, ты тоже ведь живая.
Проснулся. Счастье, Боже мой.
Не удалась. Не понимает. 
 
 
---*---*---*---

 

Порог. Японский ресторан. 
Здесь иероглифы и суши, 
и рок ли в том, что свет потушен, 
а диктор говорит о Буше:
“Тарам-парам”?
Порок ли в той, кто в кимоно 
идёт походкою усталой 
за водкой? Посмотри, чтo стало,
а если вспомнишь – всё пропало, 
но всё равно.
“Один сегодня?”. “Да, один” 
(Меня вопросы ли страшили?)
”Давай скорей сюда сушими”. 
“Ах, я забыла ваше имя, 
мой господин”.
И инь, японская душой, 
несёт мне соус терияки 
(чтоб я не вёл потерям всяким 
счёт - инь как няня: “Люди – бяки”) 
и суп с лапшой.
Не рок - парок. Устал, продрoг ли – 
здесь диктор, старый мой приятель, 
официантка, что в халате,
что в кимоно, и – непонятен –
здесь иероглиф. 
 

 

---*---*---*---
 

            То больше, чем поэт, то меньше –
            поэт опять идёт под мухой
            и смотрит на красивых женщин
            и чешет ухо.
            То вспыхнет, то погаснет совесть,
            и радость после бури тлеет.
            Уже его печальней повесть,
            подруги – злее.
            В саду ни шороха не слышно,
            на дереве туман как плесень.
            Куда ни поворотишь дышло –
            не надо песен.
            Закон суров, когда из сора
            растёт, пройдя до середины
            свой путь:
cтрокою приговора
            на лбу - морщины.
            И список кораблей в ремонте,
            и проездной за прошлый месяц…
           Поэт в костюме из Ле Монти
           стоит на месте.
           Качнувшись вправо в ритме вальса,
           плетёт турусы на колёсах
           себе. Сусаниным назвался –
           но не Иосиф –
           неоклеветанный, болотом,
           плывет в тоске необъяснимой,
           ещё живой – но в ухе что-то
           стреляет - мимо.

 

 

---*---*---*---

 

 

Поздний ветер, исчезнув в морщинах реки,
оставляет свой город в тишине и печали,
и в разношенных тапках ползут старики
за таблеткой от кашля, что поможет едва ли,
но должна ведь помочь. Эта ночь без числа
вновь прошла, будто жизнь, отстоявшая насмерть,
этой ночью ни крика, ни скрипа весла.
Не сегодня, Харон, не сейчас. Просто насморк,
пустяки. Будто чудо, себе вопреки
начинается день - тень ушедшего ветра,
освещается утренний берег реки.
Там бегущие люди в кроссовках и гетрах
в сантиметрах от края, в начале пути,
и с него не сойти, пустоту выбирая,
где ни ада, ни рая, лишь ветер гудит,
неизбежно в морщинах реки исчезая.
 
 
---*---*---*---
                                       "...Было, были, был, был, был"
                                                      Е. Рейн, «В старом зале»

 

В жаркий день лежит учебник, позаброшен, на траве.
Из бассейна равномерно выливается вода.
Из окошка вылетает нескончаемый Равель.
А и Б не только буквы, но ещё и города.
Расстоянье между ними подсчитай, сожми губу:
на странице сорок три оно ужасно велико.
Посмотри, вода втекает через новую трубу,
сильной тёплою струёю – как парное молоко.
Болеро, вплетаясь в ветер, исчезает. Бьётся шмель.
Боль его нам неизвестна, непонятны гул и пыл
.
На странице сто четыре есть ответ шмелю, но цель
Не ясна. Проходит лето. Был ли шмель? Всё было. Был.

 

 

*******

У меня в кармане завёлся гвоздь.
Он холодный и острый, его не трожь.
Он лежит на боку, словно пьяный гость,
только бьёт молотком его нервная дрожь.
А ведь я-то хотел его в дверь забить,
чтоб повесить потом на него пальто,
маринованный груздь коньяком запить.
Но опять в эту дверь не зашёл никто.
Гвоздь, незваный гость, будто в горле кость -
хоть татарину даже в кузов - пусть.
Груздь да груздь кругом, а железа горсть
у меня в кармане назвалась - грусть.

 

******

Ночь. Ветер шелестит газетами,
и всё, и кошки за окном
кричат, и пудель у соседа ли
скулит? и всё, и тихим сном
летает в тишине раздавленной
чужая муха впопыхах -
и всё - на сыр спускаясь плавленный,
забытый на столе, и бах
за стенкой у соседки рыженькой -
стреляют? музыка? и всё? -
и снег скрипит, будто под лыжами,
и ветер, муха, колесо,
и белка, и свисток, и будет ли,
и всё, и хватит, тормоза
скрипят, скулит - не знаю - пудель ли?
и всё, лежать, закрыв глаза,
и всё

 

 

*******

 

Проставляя дебет и кредит в смете,
посылая мяч к небесам футбольным,
понимаешь вдруг, что живёшь на свете -
так уж получается: смешно и больно,
хорошо ли, плохо - вдох-вдох-вдох - не выход,
раз-два-три - и в дамках, оглянулся - счастье,
потянулся - мимо, закричал - но тихо.
Покупаешь ты рыбу ли, мелкий частик,
или для салата огурцы из бочки,
получаю ли я из прачечной брюки,
мы с тобой всё равно часть одной цепочки,
знаки формул тех же и молчанья звуки.
Понимая отличья яблок и апельсинов,
видишь сходство движений со случайным прохожим.
Вот такие огурцы продают в магазинах.
Жизнь берёт своё, но и наше тоже.
Я раскрою книгу, ты из дома выйдешь,
я поставлю чайник - и мороз по коже,
я тебя не слышу, ты меня не видишь.
Тебе сон приснился, но и мне - такой же.