Лос-Анджелес, Калифорния
* * *
Я тихонечко поеду,
я легонечко пойду
и с самим собой беседу
я неспешно поведу.
С кем братался, с кем я бился,
сколько добрых сделал дел?
От похмелья с кем лечился,
от какой любви пьянел?
Яблоком зеленобоким
на ладони жизнь держу.
Вроде, я не врал глубоко,
не к ханжам принадлежу.
Отчего же моё сердце
так печально и темно
и тоской, почти что зверской,
переполнено оно?
Я врагов в упор не видел,
за друзей их принимал.
Я разбиты губы вытер
и срастил что поломал.
И, тихонечко шагая
по дорогам непростым,
я простил всех тех, что лгали,
и себя за всех простил.
И, достигнув этой выси,
чистоты нездешней той,
я как будто помолился
Богородице святой.
Отвори мне, Матерь Божья,
на меня глаза твои.
Неужели невозможно
Жить на свете без любви?
Неужели в мире этом,
где так трудно выживать,
лишь её высоким светом
можно темень разогнать?
И, как нищий под забором,
я взываю – Обнови
души, тронутые мором,
и пошли, Господь, любви
всем, кто страждет безутешно,
кто на троне, кто на дне,
и последнему из грешных
дай, Господь, любви и мне...
* * *
Полночь стоит горяча.
Бьется с ночью свеча.
Тянется к Богу душа.
Стрелки обнялись в часах.
Боже, как мы хороши
в первых, невинных слезах!
Стрелки обнялись в часах.
Это не стрелки, а мы.
И на горячих губах
Слово кипит среди тьмы.
ПАМЯТИ МАРИНЫ
Помни меня на Том свете,
как я тебя помню на Этом,
здесь, на земле, доживая годы мои.
Там в преисподней, враньё не проходит,
но помни
первые в жизни твоей губы мои.
Зимняя, снежная, я называл тебя Ёлкой,
пахла ты хвоей, и радостью,
и колдовством.
Только что было празднично,
оказалось вдруг колко.
Ты не знакома со счастьем,
и я не знаком.
Кто виноват? Да никто.
Судьба захотела
сделать такой немыслимый поворот.
Как ты летела навстречу мне,
как ты летела!
Не долетела –
полвека тот длится полет…
Стал я седым, поседела душа,
но, тебя вспоминая,
все понимаю, ничем не переча
судьбе.
Господи Боже,
ты до сих пор молодая,
и как тогда,
мурашки бегут по спине…
* * *
Покоряясь долгожданному слову,
на бегу приминая траву,
ты примчишься по первому зову,
только я тебя не позову.
И чиста, словно после причастья,
ляжешь в ночь,
как несжатая рожь...
Я бы тоже примчался, примчался
только ты меня не позовёшь...
* * *
Если я забуду тебя раньше моей
смерти, если звать перестану своей,
то пускай тогда на могиле моей
не растет и пырей.
При живой жене живу холостой,
при родной матери – сирота.
В дом чужой попросился и на постой,
а своя квартира пуста.
Да хранит тебя Бог, пока ты без меня
топором ледяной отбиваешь порог,
и на небо глядишь, и не помнишь меня...
Да хранит тебя Бог!
* * *
Жизни плащ поизносился.
Время шебуршит,
как в гнезде осеннем птица.
Мама снится в тёмном ситце.
Седина – не стыд.
Век прогресса на исходе.
Человечество в помёте
собственном – живет.
Пара запятых и точка –
это я. Поймет ли дочка?
Вырастет – поймет.
Два цветочка на платочке
(и опять – поймет ли дочка?) –
голубой да аленький.
В смехе слёзы растворяю,
но вовек не променяю
горький век на сладенький...
* * *
…а в Филаделфии снег
выше колена,
словно смешавшийся грех
трёх поколений,
и снегири, снегири, снегири –
будто бы память узрела
братоубийственный ужас войны
красных и белых.
Кто этот дьявольский снег заказал,
что не обнимешь руками,
и воробьев – Воркутой наказал,
а соловьев – Соловками?
Сколько ж безгрешных людей замело.
Снег стал чернее и злее.
Господи, как же все было светло!
Тёмного стало темнее.
Нет у России свойства учить
Тех, кто лишится воли,
но у России есть чудо лечить
горькие боли.
Словом святым, молитвой святой,
грех отпуская подонкам
и окропляя святою водой,
чтоб не осталось потомкам.
Верую, все же она расцветёт,
святочная и святая.
Все предназначенное придёт.
Медленно, но светает...
* * *
Летели высокие гуси,
их клёкот был чист и глубок,
как если бы старые гусли
тревожил непознанный Бог.
Летели, летели, летели
оттуда, где скоро рукой
холодной накроют метели
их клюквенный летний покой.
Распорото небо родное,
оборвана красная нить
и даже живою водою
их больше не оживить.
И люди, забывшие крылья
вослед им печально глядят,
оставшись такими, как были.
А гуси летят и летят...
* * *
Неторопливые армяне
фланируют по Голливуду,
несут лаваш, хинкали, зелень
и всё, к чему привыкли там,
где застит Арарат полнеба,
где застит Арарат всю душу
и от чего нет избавленья
на этом свете никому.
Любовь не знает избавленья,
Она – священная отрава –
что женщина или гора.
Живи и постарайся помнить,
а если вдруг откажет память,
они везде тебя найдут.
Я просыпаюсь в Голливуде.
Весна, магнолии, колибри
и выйдя на балкон, я вижу
моих армян неторопливых,
а в знойном небе, воспаряя,
стоит великий Арарат...