Пётр Вегин

Лос-Анджелес, Калифорния

 

* * *

Я тихонечко поеду,

я легонечко пойду

и с самим собой беседу

я неспешно поведу.

С кем братался, с кем я бился,

сколько добрых сделал дел?

От похмелья с кем лечился,

от какой любви пьянел?

Яблоком зеленобоким

на ладони жизнь держу.

Вроде, я не врал глубоко,

не к ханжам принадлежу.

Отчего же моё сердце

так печально и темно

и тоской, почти что зверской,

переполнено оно?

Я врагов в упор не видел,

за друзей их принимал.

Я разбиты губы вытер

и срастил что поломал.

И, тихонечко шагая

по дорогам непростым,

я простил всех тех, что лгали,

и себя за всех простил.

И, достигнув этой выси,

чистоты нездешней той,

я как будто помолился

Богородице святой.

Отвори мне, Матерь Божья,

на меня глаза твои.

Неужели невозможно

Жить на свете без любви?

Неужели в мире этом,

где так трудно выживать,

лишь её высоким светом

можно темень разогнать?

И, как нищий под забором,

я взываю Обнови

души, тронутые мором,

и пошли, Господь, любви

всем, кто страждет безутешно,

кто на троне, кто на дне,

и последнему из грешных

дай, Господь, любви и мне...

 

 

* * *

Полночь стоит горяча.

Бьется с ночью свеча.

 

Тянется к Богу душа.

Стрелки обнялись в часах.

Боже, как мы хороши

в первых, невинных слезах!

 

Стрелки обнялись в часах.

Это не стрелки, а мы.

И на горячих губах

Слово кипит среди тьмы.

 

ПАМЯТИ МАРИНЫ

 

Помни меня на Том свете,

как я тебя помню на Этом,

 

здесь, на земле, доживая годы мои.

Там в преисподней, враньё не проходит,

но помни

первые в жизни твоей губы мои.

 

Зимняя, снежная, я называл тебя Ёлкой,

пахла ты хвоей, и радостью,

и колдовством.

Только что было празднично,

оказалось вдруг колко.

Ты не знакома со счастьем,

и я не знаком.

Кто виноват? Да никто.

Судьба захотела

сделать такой немыслимый поворот.

Как ты летела навстречу мне,

как ты летела!

Не долетела

полвека тот длится полет

Стал я седым, поседела душа,

но, тебя вспоминая,

все понимаю, ничем не переча

судьбе.

Господи Боже,

ты до сих пор молодая,

и как тогда,

мурашки бегут по спине

 

 

* * *

Покоряясь долгожданному слову,

на бегу приминая траву,

ты примчишься по первому зову,

только я тебя не позову.

 

И чиста, словно после причастья,

ляжешь в ночь,

как несжатая рожь...

Я бы тоже примчался, примчался

только ты меня не позовёшь...

 

 

* * *

Если я забуду тебя раньше моей

смерти, если звать перестану своей,

то пускай тогда на могиле моей

не растет и пырей.

При живой жене живу холостой,

при родной матери сирота.

В дом чужой попросился и на постой,

а своя квартира пуста.

Да хранит тебя Бог, пока ты без меня

топором ледяной отбиваешь порог,

и на небо глядишь, и не помнишь меня...

Да хранит тебя Бог!

 

 

* * *

Жизни плащ поизносился.

Время шебуршит,

как в гнезде осеннем птица.

Мама снится в тёмном ситце.

Седина не стыд.

 

Век прогресса на исходе.

Человечество в помёте

собственном живет.

Пара запятых и точка

это я. Поймет ли дочка?

Вырастет поймет.

 

Два цветочка на платочке

(и опять поймет ли дочка?)

голубой да аленький.

В смехе слёзы растворяю,

но вовек не променяю

горький век на сладенький...

 

 

* * *

а в Филаделфии снег

выше колена,

словно смешавшийся грех

трёх поколений,

и снегири, снегири, снегири

будто бы память узрела

братоубийственный ужас войны

красных и белых.

Кто этот дьявольский снег заказал,

что не обнимешь руками,

и воробьев Воркутой наказал,

а соловьев Соловками?

Сколько ж безгрешных людей замело.

Снег стал чернее и злее.

Господи, как же все было светло!

Тёмного стало темнее.

Нет у России свойства учить

Тех, кто лишится воли,

но у России есть чудо лечить

горькие боли.

Словом святым, молитвой святой,

грех отпуская подонкам

и окропляя святою водой,

чтоб не осталось потомкам.

Верую, все же она расцветёт,

святочная и святая.

Все предназначенное придёт.

Медленно, но светает...

 

 

* * *

Летели высокие гуси,

их клёкот был чист и глубок,

как если бы старые гусли

тревожил непознанный Бог.

 

Летели, летели, летели

оттуда, где скоро рукой

холодной накроют метели

их клюквенный летний покой.

 

Распорото небо родное,

оборвана красная нить

и даже живою водою

их больше не оживить.

 

И люди, забывшие крылья

вослед им печально глядят,

оставшись такими, как были.

А гуси летят и летят...

 

 

* * *

Неторопливые армяне

фланируют по Голливуду,

несут лаваш, хинкали, зелень

и всё, к чему привыкли там,

где застит Арарат полнеба,

где застит Арарат всю душу

и от чего нет избавленья

на этом свете никому.

 

Любовь не знает избавленья,

Она священная отрава

что женщина или гора.

Живи и постарайся помнить,

а если вдруг откажет память,

они везде тебя найдут.

 

Я просыпаюсь в Голливуде.

Весна, магнолии, колибри

и выйдя на балкон, я вижу

моих армян неторопливых,

а в знойном небе, воспаряя,

стоит великий Арарат...