m r o m m . c o m Стихотворения_и_поэмы
Содержание
Заснеженно и, как из детства, ново...
...И будет голос тих и сумеречно зыбок...
Лети и звени – мимо моих застав
* * *
Охватывая камень-рок
корнями цепкими,
Как стрелами, наискосок
и к небу – ветками,
Деревья вдоль дороги в ряд
стоят, не движутся,
Впотьмах читая наугад
аллею-книжицу,
Где исковерканный абзац
скамьи пошарпанной
С утра вороны ворошат;
где – столб, расшатанный
Хмельною ночью; где фонарь
плывет под кронами:
Карминными лучами вдаль,
а близ – червоными.
И мало жизни в тесноте,
но столько рвения
В ветвистой этой высоте –
солнцесплетения.
Деревья – стражники у врат
(врата со скрипами),
Неторопливы, как огляд
луны над липами.
Но если – ветер, то смелей
души движение:
Взлет к небу, от корней – с ветвей,
как отторжение.
И ассиметрию листвы
итожат, парные,
А в ней – крещендо – соловьи,
как богоравные.
Рассыпался на сотню крыл,
На вздохи и глотки.
Кого любил, того обвил:
Крыла – не коротки.
Кого обнял, того сломал,
И раз любовь, то – смерть,
И кто его не целовал,
Тому не умереть.
А тот, кто рвался под уздцы
Любви его, под стон,
Под гривы жесткие зубцы,
Тот смертью обожжен,
Как окрылен... Тяни крыло,
Раскачивая взмах,
С обрыва – в небо... И светло
В его тугих узлах.
Говорят, что если ты уйдешь,
То в песчинках старых фотографий
Оживет, как в датах эпитафий,
Плавность моря, плеск его и дрожь.
А пока – классический прибой,
Скорбный скарб из ящика Пандоры
Выползает на песок, опорой
Ставший дому, а камням – судьбой.
И ползет ленивая волна,
Словно, от натуги и разбега,
Расплескавшись, – замахнувшись в небо,
Но не дотянувшись до окна.
Этот дом на тающем песке –
Бутафория из итальянской пьесы,
Где герои – мелкие повесы:
Он – на ниточках, она – на волоске.
Буффонада смыслов по стене:
«Новь» – Нью-Йорк, и Рим – от «романтизма».
Это Хьюз свои шлифует письма,
Бишь, стихи к неслышащей жене*.
Это после занудит гудок,
Загнусавит припортовый рупор,
А пока – морской недвижный ступор
Монотонно подминает бок
Дому... Дому ли? Какие, моряки,
Вас удержат стены или флаги?
На земле – портовые бродяги,
На волне – как ангелы, легки.
Фотографий черно-белый ряд
Со стены глядит окаменело,
Белодушно так – так чернотело,
В пустоту вперяясь наугад.
Если в доме тишь, да блажь, да сыть,
То еще невнятней мерный лепет,
Колыбелит море и колеблет-
Ся звезда, уставшая светить.
На крючке – бушлат (ты – у стены?),
В мягких складках – море: дрожь и ропот,
И такой безбрежно-нежный шепот
Из иссиня-черной тишины.
*Тед Ньюз, британский поэт, автор стихотворного сборника «Письма ко дню рождения» (1998), написанного в память о первой жене, поэтессе Сильвии Плат, покончившей собой в 1962.
Да будет лес – со всем его живьем,
С тем воздухом, что называют «домом»,
С дыханием листвы, с ее чутьем –
Под корень срублен, спилен да изломан.
Пойдет... Пошла под суету и треск,
Под колесо – судьбина кольцевая,
Ветвей – как рук пересеченных – крест
Зачеркивая, комкая, срывая,
Здесь трудится спешащий дровосек,
Здесь плотник щурится, прицеливаясь смело,
Здесь жизнь в «нежизнь» наивный человек
Переправляет бойко и умело.
А ты следи, вдруг жизнь переборщит –
И ввысь листвы встревоженная стая!
Ведь только то, что в кровь переболит,
Сослужит службу, в слове затихая...
И разлетаясь щепками в подол,
Весь лес ушел – на крепкое весло,
На чью-то лодку, мачту, столб и стол...
А срез зарубцевался – в ремесло.
* * *
Заснеженно и, как из детства, ново
За окнами, где легкое драже
Нанизывают ветви, словно слово
Да за слово – по мерзнущей душе.
Чередование прогалин и пробелов:
Бумажный холод, ночь в карандаше
Сливаются и ждут оледенело
Просвета-слова по живой душе.
И опускаясь в топкие низины,
Под лед, как будто тающий уже,
Прозрачно длятся медленные зимы,
Адажио о слове и душе.
Заснеженно и медленно... Барокко
Снегов – без слов... И за душою стих
Срывается – несмелый за высокой,
В неравенство, родство и общность их.
***
...И будет голос тих и сумеречно зыбок...
И поколеблются, как надаллейный свет,
Слова и смыслы истин и ошибок,
Между которыми и разницы-то нет,
Когда не ночь еще, когда, казалось,
Вот – лист, вот – смысл, – коснись его, коснись:
Осенняя, приземистая малость –
У самых ног, а в изголовье – высь.
И что ему, метнувшемуся, оземь –
Со всех прожженных, выгоревших жил,
До сумерек, когда – всё та же осень,
Праматерь и прапамять старожил.
Еще – витка, прыжка, глотка, испуга,
Последнего движения извне...
Но смерть приходит – обещаньем звука
В заженном, оживающем окне.
1.
Позади декабрь, а впереди
Затихает снежная эскадрилья,
Как немая птица в его груди,
Тщетно силясь в неволе расправить крылья.
Понаметено, что ни шаг – подвох,
То ли яма – вглубь, то ли земля – наружу.
Поволока-проволока, и вздох
Вырывается – даром без крыл – на стужу.
Тверже поступь, но хрупок – что голый – лед,
Каждой свежей трещиной свет глаголит.
Заметет ли путника, занесет?
То убъет, то – милуя – обездолит.
Но на этом вздыбленном полотне –
В петушиных перьях, в глазастых рыбах –
Замутнеет облаком на стекле –
То ли нож-Воронеж, то ль Витебск-выдох.
2.
Какой Он, Б-г? Бог знает, ты увидел –
В дремучем старце в шляпе кособокой,
Вот Он глядит – тоскливо, чернооко,
И не зовет тебя в Свою обитель.
В чужом пальто... Тепло плеча чужого
Для путника – что отголосок дома.
Прислушайся, тебе ли незнакома
Прямая речь по ткани цветослова?
И легок – по снегу – седой лошадки бег,
По небесам – по городам и весям,
Цветным как сон, как снег во сне, тот снег,
Что нас не обезличил – обезвесил.
Там, загорясь от веточки брусники,
Плывет букет в руках у Донны Беллы,
Там в петушином красно-желтом крике
Всё неотступней проступает белый.
А где-то краски, отголоски сада,
Париж, Нью-Йорк, не вожделенный прииск...
Обитель? – Снег: из рая ли, из ада,
Тебя когда-то вытолкнувший Витебск.
3.
То цвета поют, то вьюга постылья,
То вполголоса, то громогласно –
Это песня еврейская крылья
Расправляет – да крестообразно.
Он со скрипкой на скукоженной крыше,
Он насвистывает, он гармонит,
Он – всей жизни и больше и выше –
То рождает ее, то хоронит.
В каждом жесте – поступок да щедрость,
Жажда жизни от первого стона,
Белорусского города бледность,
Продуваемость ветрами с перрона.
Лётом по небу дороги-борозды –
Вот гармония и сердца и слова!
И горят шестипалые звезды
У «Распятия» его, у Христова.
Чуть наклонясь, как птаха из гнезда,
Еще не знающая, для чего даны ей
Те два заспинных млеющих пласта –
Крыла – в еще необожженной глине;
Чуть изогнувшись, как хребет моста,
Проложенного для соединенья
Двух – «А» и «Б» – и глубь под ним пуста,
Кругла, как вздох без выдоха;
поленья,
Чуть разгорясь, разбрасывают свет
По всем углам – так щедро и фривольно,
Что темнота сжимается в кастет
В чужой руке;
бессонно и бессольно,
Чуть серебрясь, как древний дальний плач,
Многоголосью этой ночью вверен, –
Так лампа над столом: и круг горяч,
И свет упруг, и стол под нею – черен.
***
Я устала...
А. Ахматова
Лети и звени – мимо моих застав,
Где воины дышат в опущенные забрала,
Где воины спят... Oдернуть бы за рукав
И выдохнуть многоточием: «Я устала...»
Лети и звени, да сон не тревожь, у них –
По женам тоска, вся молодость – в черных латах.
Не нужно о светлом – солдатам, вкусившим лих,
Что в зной – о воде, что каменщику – о каратах.
Устала, летящее! И опускаю щит.
Устала, звенящее! Что – бубенцы и стрелы
Лежащему, спящему, видящему Лилит:
Сон – что душа над беспробудным телом.
Только – сквозь смерть – снится: живая нить
В потусторонье скрещивает пути...
Дабы мне не быть, – быть тебе, Время, быть,
И потому – лети и звени, лети...
Сегодня праздник. Дождь апофеоза
Всё льет и льется: пей, земля, до дна!
Как будто la mania religiosa
Всепоглощающа и всепоглощена.
Так сладко верить, что и дождь – во благо,
Что всё решится миром, как «ничья».
Жизнеубийственно-живительная влага,
Разбереди борозды для ручья!
Чтоб ночью, в предрассветное затишье,
Когда колоколам еще неметь,
Он пробирался, ниже трав, да тише
Земли под ним – его живая медь.
Когда, наряженные в колпаки да маски,
Повалят миром из холодных хат,
Он – весь из тайны – сторонясь огласки,
Уйдет пролеском, цепкий, как ухват.
Сливаясь с неказистостью пригорков,
Теснясь меж рослых, не плакучих ив,
Где даже птицам не до кривотолков,
Где даже ветер стыл и не игрив.
Где каждый лист угодлив… Hепригодность
Решает ветер – взмах его суров!
Как шапкозакидательская бодрость
В канун неотвратимых катастроф...