m r o m m . c o m Стихотворения_и_поэмы
Марина Генчикмахер (Лос-Анджелес, Калифорния)
Содержание
На киевском пляже над сонной рекой
Может оно и к лучшему, что неудачница
Александр Аркадьевич, как там Париж?
Ты хочешь покоя, уставший философ, поэт
То, что они не допели, нам не допеть
Игры в счастье - жуткая беспечность
Ангел-хранитель!
Храни меня в
дождь и
стужу!
Господи, что
абсурдней
твоих затей?
Как ты послал
охранять
наши злые
души
Самых
наивных,
нежных своих
детей!
Им, эфемерно
чистым, почти
крахмальным,
В грязные
груды
нестиранного
белья.
Ангел мой
плачет, когда
я дышу
нормально.
Как же он
выживет там,
где заплачу
я?
Остроугольно-праведный,
он не знает
Сколько
навоза нужно
для пышных
роз.
И технология
счастья у нас
иная.
Нужно уметь
крутиться,
чтоб жить без
слез.
Что ему
мерить
небесным
своим
аршином?
Как уберечь
стерильность
в потоках
лжи?
Я-то срослась
с эпохой -
стальной
машиной,
Жадно
сосущей соки
моей души.
Трудно придется,-
я зубы
оскалю,
взвою,
Но не позволю
жизнь
оборвать, как
нить.
Ангел-хранитель
плачет над
головою.
Ангел-хранитель!
Как мне тебя
хранить?
Увертюра
закончена.
Звонкий этап
её прожит.
Тает лёгкая
грусть.
Иссякает
прозрачный ручей.
Нарастает
мелодия суше,
серьёзней и
строже,
И отточенней
жесты, и
твёрже глаза
скрипачей.
Никуда не
уйти от
уверенно-сдержанной
мощи.
Всё пронзительней
скорбь. Все
томительней
страстная
дрожь.
Музыкант! Не
сорвись! Не
поверь, что
живущие
проще
В суете
обретут то,
что ты
никогда не
найдёшь!
Все
стремительней
темп.
Непокорно
растущая
лава
Отметает
смычки,
разрывает
гудящую медь.
Чем себя
удержать на
струне между
срывом и славой
И пропеть то
своё, что
другой не
сумеет пропеть?
Твой момент
наступил.
Начинай своё
горькое соло.
Запрессуй в
него то, что
сжигает твоё
существо.
Это счастье
твоё. Разве
счастье
бывает весёлым?
Напряжённая
острая боль,-
а взамен
ничего.
А потом пусть
басы
прозвучат
будто поступь
понуро.
Как
натруженный
гул
опустошенных
старых сердец.
Но сквозь
скорбь, как
ручей, вновь
пробьётся
твоя
увертюра.
Неужели и
впрямь ты
решил, что
бывает конец?
* * *
А хочешь, я выучусь шить...
В. Долина
Я себе
построю
домик
В поле у реки.
Стол,
кровать,
открытый
томик,
В томике –
стихи.
Добрый муж,
ребенок
сонный,
Клумба у
ворот
И спокойный,
монотонный
Хоровод
забот.
За окном река
струится
В русле из
песка…
Будет место,
где топиться
Если вдруг
тоска!
***
На киевском пляже над сонной рекой
Какой-то дремучий, тягучий покой.
Размеренно, медленно, наискосок
Вода наползает на серый песок.
На нас наплывают волна за волной
Ленивая нежность и солнечный зной.
И мы, (или, может быть, это не мы?)
Глядим на облитые солнцем холмы,
На водную рябь и на синих стрекоз,
И все, что за водной чертой,- не всерьез.
Зарыто. Забыто в закрытых домах
На этих размытых сияньем холмах.
А есть лишь извечно нагие тела,
Истома любви и избыток тепла.
Но жидкая бронза старинной реки
Уносит, качая, пловцов за буйки,
И день, растворившись в сияньи, плывет
За прозелень времени в прозелень вод.
***
Коты опять
выходят во
дворы,
Отчаянно
орут и громко
плачут.
В их воплях
пыл
воинственных
аппачей
И жалоба
неспящей
детворы.
Восторг и
боль, безумие
и страх,
Азарт, который
не найдешь в
июне.
Да, их любовь
не розовые
слюни
Певиц
истаявших в
прожекторах!
Луна висит,
как круглая
печать.
Кошачий март
– законнейшее
дело.
Беспутство
страстью
наполняет
тело,
И главное,
что можно не
молчать!
***
Может оно и к лучшему, что неудачница.
То, что пугает вдали, лишь смешит вблизи.
Не получилась важная дама, дачница.
Есть огородница – щеки и нос в грязи.
Где-то великие люди творят историю.
Как он далек, этот прежде знакомый круг!
Несколько соток – огромная територрия
Для помидоров, петрушки и тонких рук.
Солнце горячей бронзой чеканит профили.
Не до кокетства, раздумий и прочих игр.
Жук колорадский – опаснейший враг картофеля.
Он полосат, как тигр, и свиреп, как тигр.
Тут есть свои достоинства в каждой каверзе.
Теплый подсолнух важнее забытых книг.
Тыква посеяна поздно – не будет завязи.
Тыква не роза, а все же какой цветник!
***
Листья пожелтели. И созрели
Желтые плоды под сенью листьев.
Вот и к нам приходит, Марк Аврелий,
Время долгих вечеров и истин.
Жизнь течет размеренно и строго.
Каждый день растаявший – во благо.
Осень, словно легкая тревога,
Шевелит то память, то бумагу.
Смутные прозрения, как травы,
Прорастают, созревая к сроку.
Тут не слышен гулкий голос славы,
Но куда слышнее голос Бога.
Как незначаще и несерьезно
То, что болью в сердце отдавалось!
Время учит зоркости, но поздно.
Это зоркость, или просто старость?
По вощеным дощечкам паркета
Блики света и дробь каблуков.
Как танцуется, Антуанетта,
На изломе кровавых веков?
Кринолины роскошны сверх меры
Элегантно-остры каблучки.
У лощеных твоих кавалеров
Маслянисто-покорны зрачки.
Неужели в их жестах картинных
Ты не чувствуешь кровью живой:
Символ равенства – нож гильотины
Занесен над твоей головой!
Завтра смерть. А над смертью не властен
Ни король, ни святой, ни Христос.
Так танцуй же! Выдумывай страсти!
Пей взахлеб и целуйся взасос!
Что там нынче орут голодранцы?
И свобода, и счастье - слова.
Голова закружилась от танца.
Неотрубленная голова!
***
Александр Аркадьевич, как там Париж?
Неужели, всерьез доверяя метели,
Не заметили Вы, что не капает с крыш
И гитарные струны порвать не успели?
Вы, за чьими плечами террор и война,
Вы, прошедший эпоху таких испытаний,
Не заметили, как замолчала страна,
Не успели язык приморозить к гортани?
Неужели так трудно усвоить простой
Неизменный закон, беспощадный, как стража:
Нас свободою кормят, как рыбу водой,
Чтоб ее оживить перед новой продажей.
А тому, кто хлебнув опъяняющий яд,
Не желает молчать и по-прежнему дышит,
Через годы прощания вслед говорят:
“Александр Аркадьевич! Как там, в Париже?”
***
Ты хочешь покоя, уставший философ, поэт,
Оставивший трон для раздумий пера и лопаты?
Но в шорох созвездий врываются строчки газет,
А в дом твой заходит сменивший тебя император.
И мир твой не мир, а лоскутик огромной земли,
Кусочек планеты, где жгут, убивают и давят;
И мимо ограды кого-то недавно вели,
Bозможно к бесславью, а может к бессмертью и славе
И кем бы он ни был,- простой человек или Бог,-
Разбитые ноги, оплывший заплёванный профиль,-
Он шёл по одной из земных каменистых дорог,
А эти дороги обычно приводят к Голгофе.
Мария? Какая по счету? И что вам о ней известно?
Сын? Погиб в катастрофе? А, может быть, в Бухенвальде?
Воскресший? Матери верят, что их сыновья воскреснут,
Даже когда в лепешку на спекшемся в кровь асфальте.
Почерк чужой эпохи. Арабская вязь. Орнамент.
Молитвы по телевизору. Наивная чья-то сказка.
Свечи в темных ладонях, скукоженных как пергамент.
Молись обо мне, Мария! Мне хочется выжить. Пасха…
Мне хочется выжить, мама, в озлобленном, склочном мире,
Где лица – чугун застывший, глаза, как пустые стекла.
Как вечное наваждение,- беспомощный плач Марии.
Второе тысячелетие, а кровь еще не просохла.
***
То, что они не допели, нам не допеть.
То, что они не достроили, нам не достроить.
Где-то к бессмертию-смерти шагают герои
Под колокольную, под непреклонную медь.
Господи, будь! Ради умерших мальчиков, будь!
Небытие ощеряется черным оскалом.
Господи, дай бесшабашную удаль Валгаллы
Тем, кто когда-то сосал материнскую грудь.
Пусть веселятся в неясном, заоблачном “там”.
Пусть под сумятицу труб и небесных свирелей
Напрочь забудут и песни – они их не спели,
И неживые глаза их живых еще мам…
***
Игры в счастье - жуткая беспечность.
Я в такое больше не играю.
Равлик-Павлик, подари мне вечность
В трубочке, закрученной спиралью!
При запасе мудрого терпенья
Домик-вечность- верная твердыня.
Я хочу глубокого забвенья,
Ирреального, как гул латыни.
Потому, что лишь за партой школьной
Верится бравурной звонкой песне.
Потому, что счастье – это больно.
Очень больно, и вот-вот исчезнет!
***
Ко мне опять пришла издалека
Божественная легкость мотылька
Под беспощадно жестким птичьим взглядом,
Да рядом смерть, и старость тоже рядом,
И безразличны серые дома,
И холодно, и мир сошел с ума,
И нет приюта в беспокойном мире.
И даже крылья тяжелы, как гири,
И будущее нечем обольстить…
Но разве этот легкий трепет даром?
И чем, неужто трубочкой с нектаром
Тоску унять и память подсластить?
Какой нектар, какой пьянящий мед
Заменит этот радостный полет,
Который сам и цель, и воплощенье,
И наважденье, и вознагражденье
За боль, в которой некого винить…
Да ничего уже не изменить
Своим покорным сумрачным усердьем,
Но невесомо кружатся века,
И бесконечен танец мотылька
Под жестким взглядом беспощадной смерти.