m r o m m . c o m                    Стихотворения_и_поэмы

Борис Кушнер – Владимир ФруМкин

Цветок или сорняк на скале?

Судьба песни при тоталитаризме

 

Диалог между Владимиром Фрумкиным (Маклейн, Вирджиния)  и Борисом Кушнером (Питтсбург, Пенсильвания)

 

Борис Кушнер (Питтсбург, Пенсильвания)

 

mromm.com

 

Впервые опубликовано на сетевом портале Евгения Берковича:
http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer5/Frumkin1.php

 

От авторов. Эта дружеская беседа выросла из неоднократных наших встреч в гостеприимном доме Кондратьевых-Якобсонов в Роквилле, близ Вашингтона, Д.С. В смешанном обществе математиков, писателей и музыкантов, естественно, звучала музыка. Свободно музицировали все, кто мог и хотел. Пели – все. Возникло даже нечто вроде «соревнования» между гитарной и «советской» песней. Гитара неразлучна с первым автором, а фортепиано в «Трёх танкистах» и т.д. терзал второй. Продолжением обрывков-разговоров (в весёлой компании трудно на чём-то сосредоточиться надолго) стала электронная переписка. Мы подумали, что наша беседа может быть интересна читателям «Заметок». И вот результат. Точнее его начало…

 

К содержанию           |          Все поэты

 

В. Ф.:

 

Дорогой Борис!

 

Я перечитал (в альманахе «Еврейская старина» №30) новую версию Вашего эссе 2002 года «Прощание с песней». И решил, что вопросы к Вам, которые у меня возникали и раньше, но так и не прозвучали в наших разговорах и переписке, следует всё же задать. Для чего? Прежде всего – чтобы в диалоге с Вами, человеком незаурядного ума, огромной эрудиции и полемического таланта, прояснить для самого себя кое-что из того, над чем начал думать ещё там, в СССР, и о чём продолжаю думать здесь, в Америке.

 

«Этот очерк, – пишете Вы, – не исследование советской массовой песни, скорее поток эмоций». Признаюсь сразу: Ваши эмоции по поводу этой песни существенно отличаются от моих. Они окрашены ностальгией, Вы смотрите на наше общее прошлое как бы через перевёрнутый бинокль – и оно предстаёт перед Вами в несколько смягчённом виде. Вы говорите о «делах давно минувших дней» лирико-философским, примирительным тоном. Между тем в моём объективе прошлое видится всё ещё с достаточной резкостью, без примеси ностальгии и примиряющей лирики. И я недоумеваю – чем обусловлена эта разница? Может быть, тем, что у нас не совсем уж общее прошлое, ибо я родился на 12 лет раньше Вас, в проклятый «год Великого перелома»? И отчётливо помню атмосферу Большого террора с её шизофренической смесью энтузиазма и липкого, парализующего страха?..

Но начать наш диалог я хочу с более близкой, уже послесталинской эпохи, когда в России начала зарождаться независимая культура, в частности – «гитарная поэзия» (термин моего приятеля, оксфордского профессора Джерри Смита). Новые песни, хлынувшие на нас из примитивных «яуз» и «днепров», сразу же удивили своей непохожестью на те, с которыми мы сжились с детства. В них всё было другое: главенствовала не музыка, а поэзия, и какая! – свежая, неангажированная, «личностностная»; пение – подчёркнуто невокальное («Нам слишком долго лгали хорошо поставленными голосами» – этот афоризм американской исполнительницы песен протеста Мальвины Рейнолдс любил повторять Галич); мелодика то и дело нарушала стилистические табу, которые обязана была соблюдать официальная песня… Сами поэты-певцы прекрасно сознавали, насколько велика дистанция, отделяющая их искусство от советского песенного ширпотреба. Вот несколько характерных реплик:

 

Окуджава: «До этого в большом ходу были песни официальные, холодные, в которых не было судьбы; песни, проникнутые дешёвым бодрячеством (это называлось оптимизмом), примитивными стандартными риторическими мыслями о Москве, о человеке, о родине (это называлось патриотизмом). Я стал петь о том, что волновало меня…».

 

Галич: «… Да и название-то у неё отвратительное – массовая песня!» Это – из выступления Александра Аркадьевича после моего доклада под Петушками. Поэт говорил о том новом, что должна нести бардовская песня в противовес песне официальной.

 

Высоцкий: «Есть, например, такая песня, которая начинается так: “На тебе сошёлся клином белый свет. На тебе сошёлся клином белый свет. На тебе сошёлся клином белый свет. Но пропал за поворотом санный след”… Никакой информации! И два автора там!» Володя отвечал на поставленный им же вопрос о том, почему молодёжь отворачивается от профессиональной песни и переключается на «самодеятельную».

 

Но вот я открываю Ваше «Прощание с песней»: «Надо ли, необходимо ли остро противопоставлять неофициальную авторскую песню песне профессиональной? Ведь оба эти явления стали, в конце концов, даже и сливаться…». То, что стали сливаться, могу подтвердить своим опытом участия (летом прошлого года) в Международном слёте бардов, поэтов и музыкантов в Санта-Сусанне под Барселоной. Большинство исполненных там песен напоминает советскую эстраду. Печально. Впрочем, Булат ещё в начале 90-х говорил о конце этого жанра. Но означает ли это губительное для бардовской песни слияние с отголосками советского китча, что она, в свои ранние годы, не противостояла, и притом «остро», официальной культуре, и, прежде всего, – клишированной государственной песенной индустрии? Как же иначе объяснить породившие её стимулы, её художественный облик и строй, её особую «тональность», которая резко выделилась тогда в звуковой атмосфере огромной державы?

Вот и сложился, наконец, мой первый вопрос к Вам, на который, я надеюсь, у Вас найдётся время и желание ответить…

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Б.К.:

 

Дорогой Володя, прежде всего спасибо за эту возможность побеседовать с Вами «на экране». И комплимент за комплимент: Вы во многом личность легендарная. В самом деле, оставить многообещающую карьеру высокообразованного музыковеда, теоретика музыки ради защиты, систематизации,  впоследствии изучения феномена гитарной песни советского периода – это поступок. Вам принадлежит честь первой нотной записи песен Булата Окуджавы. Мне достался в Москве подпольный ксерокс Вашей книги, и листы с песнями Первого Барда Эпохи стояли у меня на фортепиано. Это была большая радость, поклон Вам за нее, – тем более, что люди, способные «останавливать» музыку знаками на бумаге, всегда казались мне волшебниками. Это же близко к тому, чтобы «остановить мгновенье» – а мгновения, остановленные Вами, были прекрасны. Помимо всего этого Вы прекрасный исполнитель бардовской песни, в чём я не раз имел возможность убедиться.

 

Не думаю, что разница наших восприятий происходит от моего более «юного» возраста. Я отчётливо помню дело врачей, обстановку дома и в школе. Вряд ли мы расходимся с Вами в оценке коммунистического режима, как преступного. Наши разногласия, очевидно, в другом. Отвергаемые Вами песни пела моя Мама, у которой исчез в Гулаге отец, многие близкие люди, побывавшие «там». Возможно, дело в моём врождённом скептицизме – уже в пионерском возрасте я если и не понимал ясно, то кожей чувствовал лживость, пронизывавшую окружающую жизнь, лившуюся из репродуктора и т.д. Мои попытки обсудить всё это с бабушкой приводили её в ужас. Никогда не был правоверным комсомольцем, не занимал выборных должностей и т.д. Вступление в комсомол было чисто прагматическим действием, разумеется, не лишённым цинизма. Пропаганда отскакивала от меня, как теннисный мяч от стенки. С другой стороны и в диссидентство меня позже не тянуло. Я не чувствовал Россию своей Родиной (с большой буквы!), это была не моя земля и только слабость характера и житейские трудности задержали мой отъезд из России столь надолго. Естественно, я не хотел принимать никакого активного участия в политической жизни внутренне чужой мне страны.

 

Но вернёмся к нашей теме. Похоже, мы с Вами слушали или, по крайней мере, вспоминаем, разные песни. Вот эпизод из моего детства. Я в младшей группе пионерского лагеря. Вечер с особым, неописуемым вечерним сквозняком из полей за оградой. Как в песне (не бардовской) «Снова замерло всё до рассвета»… Ветер этот переполнен ароматами трав, далёкого дыма, Б-г весть ещё чего. Простор физический и душевный – необычайный. И весь он пронизан едва слышной песней: «Гудками кого-то зовёт пароход»… И я вижу этот пароход во влажной дали, как бы с речного обрыва, и это меня он зовет, – не знаю, куда, но так и хочется полететь ему навстречу. И в том же лагере пою за вожатой: «Каким ты был, таким остался», совсем не понимая женской любовной иронии замечательной песни Дунаевского-Исаковского. Все тогда это пели… И немудрено. Кстати, сейчас вижу, что песня начинается необычно для лирического жанра – ходом (скорее характерным для маршей) вверх на кварту. Мне кажется, что Вы совершенно выплёскиваете лирическую составляющую так называемой «советской» песни. Та же «Ой цветёт калина в поле у ручья» (Дунаевский-Исаковский) (youtube считает песню «русской народной»), «Колыбельная Светланы» Хренникова (стихи Гладкова), его же «Песня верных друзей», «Что так сердце, что так сердце растревожено» (стихи Матусовского; фильм, кстати, снят по сценарию, соавтором которого был  Галич). И т.д., конца края нет. А военные песни! «Эх, дороги» Новикова-Ошанина. Это же шедевр в полном смысле слова. Какая глубина, какая точность, какое слияние стихов и музыки! Не припомню гитарной песни, которую бы поставил рядом с этим пронзительным эхом войны. А «Заветный камень» Мокроусова-Жарова (музыкальные корни этой песни, по-моему, лежат в Римском-Корсакове)? А «Соловьи» Соловьёва-Седого-Фатьянова (дивная мелодия, перекликающаяся с до-диез-минорной прелюдией Рахманинова, чудесные стихи)? Да здесь можно книгу написать! Надо ли выплёскивать такого ребёнка вместе с водой из ванны? Стоит ли лишать – тем более в большинстве случаев (увы!) посмертно – людей, живших в страшное время, их простых радостей? 

 

Можно вспоминать «Партия наш рулевой», а можно – у того же Мурадели – яблони, цветущие на Марсе, или «Россия – Родина моя» (интересно – именно Россия, не Советский Союз). В последнем случае несомненно родство мелодии с волшебно разработанной темой из первой части Третьей Симфонии Брамса… Меняя масштаб: можно у Шостаковича вспоминать, скажем, Восьмой квартет, а можно кантату «Над Родиной нашей Солнце сияет», ораторию «Песнь о лесах»  и т.д. В русло сталинской борьбы за мир вполне впадала великолепная песня великого композитора «Ветер мира колышет знамёна побед» и т.д. Не лучше ли соблюдать какую-то осторожность, пытаясь говорить о сложном феномене в целом?

 

Вы пускаете в ход «тяжёлую артиллерию»: Окуджава, Галич, Высоцкий.  Признаюсь, что ни тот, ни другой, ни третий при полном уважении пророком для меня не является. Не сотвори себе кумира. Посмотрим лучше, что сказано.

 

Термин «массовая песня», несомненно, принадлежит к совпроповской нише. Но высказывание Галича отдаёт барством, презрением к простым людям, поющим эти «отвратительные» песни. Не вижу ничего плохого в том, что блантеровскую «Катюшу» пели и поют миллионы людей. А вот остроумную  балладу о прибавочной стоимости петь вряд ли станут. Да и кто из нынешнего российского поколения вообще знает, что это за зверь – прибавочная стоимость?

 

Высказывание Высоцкого тоже глубиной не блещет. Какую собственно информацию он ищет в песне? Не телефонная книга всё-таки. Да, кстати, в цитированной им слабой песне вполне ясно, о чём идёт речь. Песня информативна. Ромео любит Джульетту, свет клином на ней сошёлся, ни спать, ни кушать не может. А она села себе в сани и укатила в соседнюю Венецию. И след исчез за поворотом. В общем, нет повести печальнее на свете.  Так у Шекспира. Но можно и в духе талантливой стилизации самого барда продолжать:

 

А настанет лето – ты еще вернешься,

Ну, а я себе такую бабу отхвачу,

Что тогда ты, стерва, от зависти загнешься,

Скажешь мне: «Прости»! – а я плевать не захочу!

 

Высоцкий мог бы быть осторожнее: далеко не всё сочинённое им самим относится к перлам искусства.

Предположу, что оба высказывания были сделаны в лихорадке бардовских буден. Галича наверняка разогрел Ваш отчётный доклад Первому Всесоюзному Съезду бардов и менестрелей в Петушках. Не обижайтесь, пожалуйста. Всё, что происходило тогда, было важно и значительно, и Ваша роль была выдающейся. Ваш глагол зажёг многие сердца. Говорю это совершенно серьёзно. Но сентенции Галича и Высоцкого, воспроизведённые  через много лет, вне контекста ушедшего времени, выглядят, выражаясь мягко, плоскими.

 

Несколько слов о гитарной песне. Никоим образом не считая моё знакомство с этим жанром обстоятельным, рискну всё же высказать предположение-вопрос. Не педалируете ли Вы здесь чересчур так же как с «советской» песней политическую составляющую? Несомненно, определённый протест в этом движении был, но с расстояния времени он видится мне незначительным. Думаю меньшим, чем в самодеятельных собраниях поэтов у памятника Маяковского в Москве. Тогда же в шестидесятых, насмотревшись на этих «героев нашего времени», я писал:

 

Маяковка. Празднично розово.

С постаментом обнявшись – пьяный.

Маяковский, покойник бронзовый,

Что-то ищет у себя в кармане.

Обокрали! Обчистили начисто!

Как говорится, не моргнул и глазом. –

Ты же и сам любил подурачиться,

Прописать луну над унитазом…

И т.д.

 

Политической резкостью выделялся, пожалуй, Галич. Должен признаться, рискуя Вас обидеть, что этот беранжеров бард мне представляется почти полным анахронизмом. Музыки у него вообще нет, – это скорее мелодекламация под два-три гитарных аккорда. Отдавая должное неистощимому остроумию, мастерству поэта-певца, замечу всё же, что сочинённое «на злобу дня» обыкновенно с этой же злобой и уходит. По крайней мере, из реального обихода, оставаясь (в лучшем случае) полем для профессиональных исследователей. Линия «Клима Петровича», по-моему, продолжает гоголевскую традицию. Да только злее. И (возвращаясь к сказанному выше) ни тени сочувствия «маленькому человеку»… Признаюсь, что мне просто скучно слушать Галича сегодня – исключение (для меня) составляют действительно за сердце берущая песня «Мы похоронены где-то под Нарвой» и поэма «Кадиш», которую Вы, к сожалению, на моей памяти не исполняли.

 

А вот ещё одно давнее воспоминание. Морозная московская зима. Прихожу домой, из радио песня. Тревожная, трагическая. Бросаюсь к пианино, негнущимися пальцами играю мелодию… И стихи, такие же тревожащие сердце стихи:

 

Протрубили трубачи тревогу.

Всем по форме к бою снаряжен,

Собирался в дальнюю дорогу

Комсомольский сводный батальон.

 

Припев

До свиданья, мама, не горюй,

На прощанье сына поцелуй!

До свиданья, мама, не горюй, не грусти,

Пожелай нам доброго пути!

Прощай, края родные,

Звезда победы, нам свети!

До свиданья, мама, не горюй, не грусти,

Пожелай нам доброго пути!

………………………………….

Соловьёв-Седой – Галич, 1947  г.

 

«Отвратительная массовая песня»… Эх…

 

Для меня главной частью гитарной песни 60-х была именно лирика. И здесь связь двух ветвей песенного искусства, которые Вы непримиримо разделяете, очевидна. Ну, какой протест в песне «В этот вечер синий/ Слишком нежен иней/Слишком больно гаснет/ Старая любовь» (Визбор)? Не родня ли ей, скажем,  «На тот большак, на перекрёсток/ Уже не надо больше мне ходить» (Фрадкин-Большаков). И т.д., и т.п. Вечная тема, вечная боль. Короток век любви… А вот это: «Сырая тяжесть сапога/Роса на карабине» (Дулов-Жданов) не перекликается ли с «Геологами» Пахмутовой (стихи Гребенникова)? «А я еду, а я еду за туманом/ за туманом и за запахом тайги» (Кукин) с пахмутовской «Главное ребята сердцем не стареть» (стихи Добронравова)… И т.д. «Трубач» Никитина-Крылова в линии романтических военно-революционных песен. Например, «Мы шли под грохот канонады». Можно вспомнить песню Богословского (стихи Лебедева-Кумача) «Я на подвиг тебя провожала», явно восходящую к песне Гретхен «Гремят барабаны» из музыки Бетховена к гётевскому «Эгмонту». В свою очередь на Бетховена, несомненно, повлияли песни Французской революции. Эхо той же Марсельезы можно услышать в медленной части Пятой Симфонии. А наш мех-матский бардоменестрель пел приблизительно так: «Белая сирень моя печаль/ ароматом страсти весь объят я/ Стосковались руки по плечам, по плечам/ И так хочется в твои объятья… ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла»… И т.д. в русле старинного русского романса… Протеста я, признаться, здесь никакого не наблюдаю.

 

Было бы интересно вспомнить песни, которые пела наша весёлая студенческая ватага на целине летом 1961 года (Г-ди, уже почти полвека пролетело – как миг один). Среди них были «советские» – та же Пахмутова, например. Были криминальные или псевдокриминальные, белогвардейские (или мы так считали)… Вы слышали многие из них на наших дружеских вечерах в Вашингтоне.

 

Искусство по сути своей едино, и я не стал бы поддерживать здесь барьеры, обусловленные обстоятельствами конкретного давно прошедшего времени.

 

Думаю, что основным источником гитарной песни был вовсе не протест, а естественный, в человеке заложенный импульс творчества, движения создать что-то абсолютно своё. Выразить себя. Не в этом ли суть высказывания Окуджавы? Не зря же по Образу и Подобию сотворены мы. Из начального творческого импульса произрастают и гиганты, и славное племя графоманов. Выскажу крамольную мысль: разница между графоманом и Львом Толстым состоит только в уровне «финального продукта». Природа же самого творческого порыва одна и та же. И когда политический пресс несколько ослаб, когда почувствовалась оттепель, когда люди перестали бояться «насмерть», сочинительский энтузиазм выплеснулся наружу. Коммунистическое общество было жёстко регламентировано. И вот можно посидеть вокруг костра, не слишком опасаясь непременного стукача. Как здесь не появиться «костровой песне»? Точно также можно говорить и о другой ветви – песне «кухонной». Московские и не московские кухни... в тесноте, да не в обиде... Магнитофон, а если повезёт и сам бард. Деление на ветви, конечно, условно, но Галич, видимо, всё же из кухонной когорты.

 

Среди огромного числа проросших как грибы после тёплого дождя бардоменестрелей появилось, – как и следовало ожидать, – множество графоманов. Уровень стихов был невысок, музыка – ниже всяких критики. Набор аккордов – с плохого аккордеона. Несколько лет назад меня пытались впечатлить песней модного барда. Всё шло неплохо, правда, при бледной немочи музыки, ну, да ладно. И вдруг, что-то, вроде: «И всех лошадей передушу»! До сих пор содрогаюсь, вспоминая...

 

Сам я в те давние годы никакого противостояния, так остро воспринимаемого Вами, не ощущал. Были песни хорошие, талантливые, были бездарные. И когда я садился к фортепиано, под пальцами возникали полюбившиеся мелодии. А два у них было автора, или один, состоял ли автор в Союзе композиторов или нет, – да какое мне было дело?

Добавлю, что среди бардов сердце моё сразу же было отдано Булату Окуджаве.

 

Но пора, давно пора мне остановиться, передать эстафетную палочку Вам, Володя, а к Окуджаве мы сможем вернуться позже.

 

К содержанию           |          Все поэты

 

В.Ф.:

 

Боря, что если мы начнем обмениваться более короткими репликами, чтобы   читателю (если мы решимся представить наш диалог на его суд)  было легче следить за его развитием? Давайте попробуем. Я отвечу сейчас лишь на малую часть Ваших возражений и доводов, оставив (временно) в стороне другие.

 

«Не думаю, что разница наших восприятий происходит от моего более «юного» возраста… Наши разногласия, очевидно, в другом... Возможно, дело в моём врождённом скептицизме – уже в пионерском возрасте я если и не понимал ясно, то кожей чувствовал лживость, пронизывавшую окружающую жизнь, лившуюся из репродуктора и т.д.».

Правильно ли я понял начатую Вами, но не доведенную до конца мысль? А именно: наши разногласия проистекают от того, что Вы родились скептиком, благодаря этому убереглись от индоктринации, и это позволяет Вам более спокойно и объективно, без перехлёстов, оценить  русскую песенную культуру советской эпохи. Я же скептиком не был, индоктринации поддался, стал истинно верующим (Вы могли прочитать эти мои признания в некоторых моих текстах), а когда, наконец, прозрел, – проникся мстительной ненавистью к обманувшей меня Великой доктрине и ко всему, что она породила. Потому-то я и норовлю выплеснуть из ванны «лирическую составляющую так называемой «советской» песни» и, как новоявленный Савонарола, лишаю «людей, живших в страшное время, их простых радостей». По той же причине я  педалирую «чересчур – так же как с «советской песней» – политическую составляющую»  движения бардов.

 

Если это именно то, что Вы подразумевали, то доля правды в этом есть. Я чувствовал за собой чрезмерную категоричность суждений, склонность к политизации, к «догматизму наоборот». Этот изъян я ощутил еще до эмиграции. Но преодолевать его начал уже здесь, в Америке, под влиянием западных идей, подходов, оценок. Много читал, смотрел, слушал, размышлял, общался и сотрудничал с западными коллегами. Преодолел ли я до конца своё манихейство, своё черно-белое мышление, публицистическую запальчивость?  Возможно, что и нет. Мне всё еще близко и понятно то, что вырвалось у Мандельштама в пронзительной «Четвертой прозе»:  «Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые это мразь, вторые – ворованный воздух». Часто вспоминаю строки из потрясающей мандельштамовской «Квартиры»: «А я, как дурак, на гребёнке/ Обязан кому-то играть». Мне далеко не безразлично, сам ли художник выбирает себе инструмент по душе, или он обязан по чьей-то воле играть на гребёнке, потому что «искусство принадлежит народу» и непременно должно быть ему понятно… В условиях тотальной цензуры он либо наступает на горло собственной песне и замолкает, либо сочиняет «собственные песни» в стол, для потомков, а другой рукой пишет то, что ждет от него власть. Цикл «Из еврейской народной поэзии» и Первый концерт для скрипки с оркестром Шостакович до поры до времени спрятал, как до этого, в 1936-м, спрятал трагическую Четвертую симфонию. Никому не ведомые шедевры лежали в композиторском столе, а по радио, в концертных залах, с киноэкранов звучали его опусы, исполненные незамутненной радости и сыновней любви к Вождю.  Да, они созданы рукой мастера, но легко ли ему было водить рукой по нотной бумаге, озвучивая верноподданнические строки Долматовского о том, как «Над Родиной нашей солнце сияет? » Я не могу не думать о заплаченной Шостаковичем цене, думать с болью и стыдом, ибо я, ни о чём не догадываясь, аплодировал этой музыке и строчил о ней восторженные студенческие работы. То, как Вы пишете об этих вещах Шостаковича, создаёт впечатление, что мысли и чувства такого рода Вас не посещают. Впрочем, у Вас есть талантливый и маститый единомышленник: в начале 90-х мой давний приятель Юрий Темирканов провел в Петербургской филармонии цикл концертов «Шедевры социалистического реализма», где прозвучали, в частности, оратория Шостаковича «Песнь о лесах» и кантата Прокофьева «На страже мира». Комментариев или пояснений к концертам не было. А действительно – к чему они? Шедевр – всегда шедевр, даже и соцреалистический...

 

Но вернёмся к нашему главному предмету – песне. Хотите верьте, хотите нет, но, слушая песню, я всегда чувствую, что это за птица и где она родилась: на воле или в клетке догм и предписаний. Именно чувствую, ощущаю кожей. Анализ потом подтверждает то, что подсказано интуицией и опытом. Говоря об опыте, имею в виду, в частности, мою работу в секции массовых жанров Ленинградского союза композиторов – на заре моего членства в этой организации. Недаром говорят, что любителю сосисок не стоит показывать процесс их изготовления… Композиторы  и их соавторы-поэты приносили на секцию новые песни.  Жаль, не сохранил я протоколы обсуждений, которые мне иногда приходилось вести…  Какой материал уплыл! Самоцензура в действии. Мастера песни помогали друг другу облегчить прохождение опуса через официальные инстанции. А там  регламентировалось всё – темы, сюжеты, стиль, родословная художественных средств и приёмов, в том числе и музыкальных: персонами нон грата были «цыганщина», «мещанская музыка» городских окраин, шарманочные наигрыши, Вертинский, фольклор уголовного мира, джаз, рок… Руководство Союза композиторов всячески поощряло «нужные» темы. Автор, подавший заявку на песню о Ленине или партии, получал путевку в Дом творчества и отдыха на более льготных условиях, чем его коллега, замысливший фортепианную сонату или квартет… Мудрено ли, что, наблюдая на протяжении нескольких лет всю эту кухню, я научился  отличать блюда, изготовленные по ее рецептам, от тех, что создавались независимыми поварами, которые руководствовались собственной интуицией и собственным вкусом?

 

«Похоже, мы с Вами слушали или, по крайней мере, вспоминаем, разные песни», – пишете Вы, размышляя о «разнице наших восприятий». Не думаю. Скорее всего, мы слушали одно и то же. Меня, как и Вас, глубоко тронула «Одинокая гармонь» Мокроусова и другие лирические песни той поры. Неотразимо действовали проникновенные и правдивые (какой контраст дурачившим нас бодрым маршам 30-х!) песни военных лет – Соловьева-Седого, Новикова, Богословского, Листова (сильно недоумевал, когда его «В землянке» на слова Суркова вдруг исчезла из радио: по слухам, кому-то наверху не понравилось, что «До тебя мне дойти не легко,/ А до смерти – четыре шага»...). Помню, как восторгался изумительной новиковской «Эх, дороги» мой учитель по полифонии Иосиф Яковлевич Пустыльник. «Какое начало! Прямо-таки тема фуги!» И действительно – вспомните первый мотив величественной темы соль-минорной фуги Баха из второго тома «Хорошо темперированного клавира»: Новиков и Бах различаются здесь лишь одной единственной нотой!..

Так что есть у нас общие песни и пристрастия, дорогой Боря.  Но в Ваших детских воспоминаниях зияет какой-то непонятный для меня пробел. Я имею в виду вторую часть фразы про Ваш врожденный скептицизм (она приведена в начале моей сегодняшней реплики): «…уже в пионерском возрасте я если и не понимал ясно, то кожей чувствовал лживость, пронизывавшую окружающую жизнь, лившуюся из репродуктора и т.д.». В отличие от Вас, я – в своем пионерском (да и комсомольском) возрасте – не понимал лжи окружавшей меня жизни. Сомнения закрадывались, но я их гнал от себя: срабатывал механизм двоемыслия. Из того же, что лилось из репродуктора, больше всего верил песням. Они наперебой убеждали меня в том, что я живу в самой счастливой, самой прекрасной и самой свободной стране в мире. Лились ли они из Вашего репродуктора?  Или Вы его выключали, когда раздавались звонкие маршевые песни 30-х годов – они ведь широко звучали и в годы Вашего детства?  Песни о Великом друге и Вожде и о том, что «живем мы весело сегодня, а завтра будет веселей». А если слышали их, то почему не сработал присущий Вам с пеленок скептицизм, и Вы не ощутили фальши тех песен, которые буквально пронизывали воздух страны Советов?

 

Вы и сейчас стремитесь видеть в них то, как они замечательно сделаны, как совершенны их мелодии, как великолепно написаны стихи. Вы – превосходный знаток и ценитель музыки, какие не часто встречались на моем пути. И умеете восхищаться чудом искусства, отрешаясь от его жизненного контекста. Во всяком случае, так у Вас происходит с «так называемой «советской» песней». Слово «советской» Вы как бы ставите здесь в двойные кавычки, подчеркивая тем самым условность  этого определения. Какая разница, в самом деле, когда и где возникла «Песня о Родине», что из того, что пик ее необычайной популярности совпал со страшными  годами Большого террора? Ирония и трагедия этого факта Вас не интересуют, в очерке «Прощание с песней» Вы посвящаете этому творению Дунаевского и Лебедева-Кумача восторженные строки. И тут мне вспомнилась  сцена, которую я увидел на экране телевизора в русской редакции «Голоса Америки». Москва, 1990 год, битком набитый концертный зал, на сцене – цветы, хор, оркестр, солисты. Звучат песни Исаака Осиповича Дунаевского, которому в этот день могло исполниться 90 лет. Концерт заканчивается «Песней о Родине». Зал в едином порыве встает и подхватывает  прекрасную мелодию. «Человек проходит, как хозяин… Всюду жизнь и вольно, и широко…». Все это поется от души, с просветлёнными лицами. А ведь это был разгар горбачёвской перестройки,  когда страна с ужасом узнавала о преступлениях режима, о терроре, репрессиях, лагерях. И вот в центре столицы  граждане прозревающей державы самозабвенно распевают песню, служившую неофициальным гимном этого режима – гимном, который с такой убеждающей силой внушал нам то, чего не было и в помине!   Через год рухнул Советский Союз, через десятилетие пришел Путин и восстановил в правах официальный советский гимн, утвержденный лично товарищем Сталиным. Звоню из редакции «Голоса»  московскому музыковеду и культурологу Татьяне Чередниченко. «Что Вы думаете о возвращении в новую Россию советского государственного гимна? » «А что? Музыка-то хорошая. Это, пожалуй, самый красивый гимн из ныне существующих в мире. И простой к тому же, его легко петь». «Но это же важнейший элемент советской символики! За этой музыкой тянется хвост ассоциаций…». «Эх, Владимир, слабо Вы представляете нашу реальность. Чуть ли не половина наших граждан ностальгирует по тем временам, им эта символика – как маслом по сердцу. И ассоциации она у них вызывает самые что ни есть положительные!». Интервью закончилось, и я вспомнил юбилейный вечер памяти Дунаевского. А вдруг половина зала, подхватившего «Песню о Родине», состояла как раз из таких ностальгирующих граждан? А другая половина? Может, это были люди, умеющие наслаждаться искусством как таковым, независимо от всяких там привходящих обстоятельств и наслоений?..

 

Загадки, загадки… Надеюсь, что они хоть частично разъяснятся в ходе нашего диалога…

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Б.К.:

 

Володя, менее всего я намекал на какие-то Ваши персональные отношения с советской идеологией. Писал именно о себе. Помимо того, что у каждого по очевидным причинам отношения с этим монстром складывались по-разному, сказывалась и моя профессия. Математика имела свои проблемы с умом, честью и совестью нашей эпохи, но всё-таки не такого размера, как искусство. А в школьные годы я опять-таки был занят своей математикой, рифмами и романтическими волнениями юности. Окружающая политическая жизнь была как-то на задворках моего сознания.

 

Хочу сказать ясно: коммунистический режим рассматриваю, как один из самых преступных в истории. Утопические идеи Маркса с давних пор вызывали у меня отвращение. А уж о реализации и думать страшно.  Полагаю, что ядро современной проблемы с коммунистической заразой (остроинфекционное психическое заболевание человечества, красная чума) в том, что – в отличие от нацизма – советский (говорю сейчас только о нём) режим не  был признан в ходе публичного, лучше всего судебного разбирательства преступным. Коммунистическая партия не была объявлена преступной организацией и не была запрещена. Идеологический разгром нацизма произошёл только в результате военной катастрофы. Не дай Б-г пройти через такой очищающий огонь, через эти «Сумерки богов». А пока что коммунистическая бацилла вполне процветает.

 

В сказанном выше, возможно, заключён частичный ответ на Ваше недоумение: почему у меня ярость благородная не вскипает, как волна при звуках «советской» песни (кавычки ставлю потому, что далеко не все песни тех времён считаю именно «советскими» в смысле идеологического содержания этого прилагательного). Моё возмущение нацелено в ядро проблемы, а не во все проявления жизни ушедшего времени. Жизнь именно потому и не угасла, что обладает огромной, хотя и негромкой силой сопротивления. Всегда думаю об этом, когда вижу деревце, зацепившееся в немыслимой позе за голый камень какого-нибудь скалистого склона Аппалачей. И растёт оно – вопреки всему. Так искусство прорастает на самом скалистом идеологическом грунте. Чему свидетельством, среди многого другого, феномен песни советского периода.

 

Вы вспоминаете о Вашей работе в Ленинградском отделении Союза композиторов, а я слышу ахматовское «Когда б вы знали, из какого сора»… Всегда ли и всем ли  это надо знать? Вот, Гия Канчели как-то рассказывал о композиторском доме в Москве. Х сочиняет песню. Она «не идёт». Он без конца играет начало темы, застревая на всё той же ноте. В одно прекрасное утро Х обнаруживает в своём почтовом ящике листок нотной бумаги с окончанием мелодии. Кому-то из соседей надоело это слушать… Было и такое. Не одна же  идеологическая «тёмная ночь»…

 

И, разумеется, режим предлагал такие искушения, которые не снились Мефистофелю. Немногим было дано устоять перед этим, хотя бы частично.

Не проводя никаких сравнений, могу заметить, что настоящий художник во все времена сталкивался не только с сопротивлением творческого материала, но и с давлением окружающей реальности. Можно назвать Баха, Моцарта, Бетховена… Знаменитый скрипач, звезда мировой величины как-то пожаловался в кругу моих друзей, что не может играть в концертах то, что ему хочется.

 

Ваши примеры с вынужденной самоцензурой Шостаковича, разумеется, несравненно трагичнее. И всё-таки вспомним, что Шостакович тогда же, в страшном 1948-м году организовал исполнение цикла «Из еврейской народной поэзии» у себя дома. Разумеется, он не имел иллюзий насчёт осведомленности славных органов. Его Восьмая, Девятая, Десятая, позже Тринадцатая Симфонии – несомненный вызов режиму. «Протестная» мощь Шостаковича, на мой взгляд, неизмеримо превосходит салонное и кухонное пение Галича. Что чувствовал великий мастер, создавая упомянутые Вами произведения «соцреализма», мне знать не дано. Внутренний мир любого человека загадка, а такого огромного таланта и вовсе. Подозреваю, что радости в сочинении  верноподданнических кантат было мало. Но, видимо,  музыка брала своё. Сердце моё, поверьте, болит. Вместе с тем выбросить на свалку созданные при таких жутких условиях произведения искусства – выше моих сил. Помимо всего прочего, это памятники невероятной силе творческого гения, человеческого духа. Безусловно, концерт Темирканова должен был сопровождаться комментариями. Не знаю, почему этого не было сделано.

 

А вот «Праздничная Увертюра» была сочинена Шостаковичем за какой-то час «по заказу», в «россиниевской» ситуации и явно с удовольствием. Жуткий, зловещий праздник получился, карикатура на режим! Имеющие уши, да слышат.

 

Своей параллелью между песней Новикова и соль-минорной фугой из второго тома баховского «Клавира» Вы затронули крайне интересные проблемы. Действительно, в начальном мотиве из четырёх нот разница между Новиковым и Бахом всего лишь в одной ноте. После чего полифоническое чудо, четырёхголосная фуга и более скромное, но тоже чудо – песня  пошли своими разными путями. Не знаю, имел ли Новиков в виду – пусть бессознательно – баховскую интонацию. Помнится, наш общий друг покойный Володя Зак упоминал в телефонной беседе, что спрашивал композитора о Бахе. Новиков только плечами пожал. Всё возможно, вплоть до простого совпадения. Не думаю, например, что Бетховен слушал или читал глазами раннюю (1768!) оперу Моцарта «Бастьен и Бастьенна», но тема первой части 3-й симфонии весьма схожа с одной из моцартовских. Интонаций вообще не так уж и много. И когда поколения за поколениями композиторов сочиняют неустанно музыку, начинает сказываться математический принцип Дирихле (если 101 яблоко надо распределить в 100 ящиков, по крайней мере, в одном из ящиков будет больше одного яблока – что-то, вроде этого). Что же касается баховских интонаций, то их впечатляющая сила действительно велика. Вы помните старую радиопрограмму «Разучим песню»? «А теперь послушайте ту же самую мелодию на фаготе. Прошу Вас, Василий Иванович». Попробуйте сыграть на органе мокроусовское «На крылечке твоём» (стихи Фатьянова) из соцреалистического шедевра «Свадьба с приданым». Узнаёте нисходящую баховскую интонацию? Наверняка, историк музыки укажет, что эта идея встречалась и до Баха, но мне она известна именно от него. Тему Мокроусова  легко варьировать, развивать и т.д., и т.п. А теперь давайте послушаем сначала «Пассакалию» Баха, а потом великолепный «Старинный романс» Свиридова. Родство несомненно. Интереснейшая область – бессознательное цитирование! Впрочем, точную границу между сознательным и бессознательным здесь не укажешь. Вот Моцарт с огромной лёгкостью усваивал чужой материал, и всё это немедленно становилось в его руках именно «Моцартом». Классический пример – тема фуги из увертюры к «Волшебной флейте», заимствованная из сонаты Муцио Клементи (на что последний не без горечи жаловался). К сожалению, здесь невозможно углубляться в этот неисчерпаемый сюжет.

 

Вернусь к Вашим сомнениям-упрёкам. Итак, что же «лилось» из моего репродуктора? Не столько «лилось», сколько доносилось. Сам я носился, не сидел на месте. И получалось, как в известной опере Сальери «Сначала музыка, потом слова». Заодно отсеивались зёрна от плевел. А уж мелодию песни «Широка страна моя родная» я услышал в форме радиопозывных в таком детстве, что о словах и говорить не приходилось. Эти хрустальные звуки меня очаровали. Стал выстукивать их в высоком регистре на пианино. Потом уже и всю песню играл, – она великолепно ложилась «в пальцы», легко варьировалась. Дунаевский сочинил свою удивительную музыку, кстати сказать, задолго до стихов. Да и стихи можно понимать сегодня, как выражение общечеловеческих надежд, любви к стране,  которую считаешь Родиной. Там нет ни Ленина, ни Сталина, ни большевиков, ни комиссаров в пыльных шлемах, нет никакой экспроприации земель в Гренаде… Что же тогда говорить о «Весёлом ветре», «Отважном капитане» и т.д.? Я бы предпочёл вырвать эти (и далеко не только эти) произведения искусства из рук подлого режима, нежели отдать их таковому навечно. Да пусть сгинет коммунистическая зараза вовек, а песни, достойные этого названия останутся с теми, кто захочет их петь.

 

Вот два  моих старых стихотворения. Там, где у Вас гнев (справедливый, не спорю), у меня скорее печаль. Ведь не только люди, песни тоже становились жертвами режима.

 

Старое  кино

 

Сложение погони и

Агонии,

Явленье Паганеля

Патагонии.

 «Дункан», Шотландия,

Романтика Жюль Верна. –

Радиостанция имени Коминтерна. –

Как скверно!

Художества Чека, Цека и ВЦИКа

Кровавее нероновского цирка,

Кумиры негодяев олимпийских,

И десять лет без права переписки. –

По рекам и полям бушует тиф,

У подлости, – увы, – не вижу дна я,

Но мученикам послан был мотив,

Чтоб повторять,

Молитвой затвердив,

Ах,

Широка страна моя родная

 

1 сентября 1999 г., Johnstown

 

 

Старое кино-2

 

Плачешь над старой комедией… –

Музыка в скрипках и в меди и

Веселы денди и леди и

Весело лает барбос.

Видишь, смеются актёры,

Прячут любовников шторы,

И в дураках остаётся

Любящий сладкое босс.

Свист на трибунах: «На мыло!» –

Ах, как давно это было,

Ах, как давно…

– Плачешь, в своём Ты уме ли? –

Все они умерли… – Все ли? –

А как смеяться умели…

Все до одного…

 

21 июля 2000 г., Pittsburgh

 

И два слова о России, гимне и т.д. Я Россию покинул, она не находится в центре моих интересов. Не берусь давать россиянам советы насчёт их гимна. Да и с самим гимном не всё так просто. На месте Александрова мог легко оказаться Шостакович, или Хачатурян или оба они. На конкурс, если верить Волкову,  были представлены их версии по отдельности, плюс совместная (!). Более того, мне приходилось слышать, что именно Шостакович вписал в александровский гимн небольшой контрапункт тромбонов – я, кстати, всегда удивлялся подсознательно этому месту. Оно как-то выделялось в музыке. Не берусь судить, что именно чувствовали россияне, когда пели «Широка страна моя родная». Может быть то же, что герой  фильма «Белое солнце пустыни»: «За державу обидно». Не знаю. Вряд ли это была тоска по Гулагу. Те же самые люди совсем недавно на вечере, посвящённом 8 марта, пели всем огромным залом поразительных «Кавалергардов» Шварца-Окуджавы. Людям иногда хочется петь. Особенно, если песня «поётся»…

 

В любом случае сильно сомневаюсь, что песни минувшей поры принадлежат к главным проблемам сегодняшней России. Выродки, намалевавшие в день рождения Гитлера свастику на башне танка-памятника Т-34, «Эх, дороги...» не поют...

 

К содержанию           |          Все поэты

 

В.Ф.:

 

Борис, не возражаете, если на эту реплику я отвечу Вам позже, а сейчас задам  один единственный (как бы дополнительный) вопрос? Тем самым в нашем диалоге появится освежающая перемена  ритма…

Итак. Когда немецкое общественное телевидение брало у меня (в 2002 году) интервью об обмене  песнями между гитлеровской Германией и сталинской Россией, я с удивлением узнал, что в сегодняшней Германии категорически запрещено исполнять песни нацистского репертуара, так что в передаче могут, в лучшем случае, прозвучать лишь короткие фрагменты  тогдашних массовых песен. Не слишком  ли круто обошлись власти ФРГ с десятками  песен, которые в свое время полюбились миллионам немецких граждан? Надо ли было запрещать, в частности,  перелетевшие из советской России «Смело, товарищи, в ногу» или «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», которые пелись в Германии  с зменёнными словами?

 

Б.К.:

 

Володя, спасибо за интересный вопрос. Ещё в мои студенческие годы в обществе друзей, которым можно было доверять, я высказывал мнение о сходстве двух диктаторских режимов. Старшее поколение реагировало на это болезненно. Многим открыл глаза прошедший третьим, если не десятым экраном фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм». Мастерски смонтированные кинодокументы делали аналогии разительными…

 

Невозможно сказать, какой из двух режимов – нацистский или советский – более преступен. Оба совершили злодеяния невиданного до тех пор масштаба. Вместе с тем имеются существенные различия между коричневой и красной чумой. Нацизм был в значительной степени построен на расовой идее, на превосходстве «арийской» расы и вытекающем отсюда праве подчинять другие народы, «недочеловеков». Коммунисты оперировали социальными, а не расовыми понятиями. Диктатура пролетариата, ликвидация эксплуатации человека человеком и прочая марксистского толка демагогия. Братство трудящихся всего мира. Идеи эти были универсальными, «включающими», а не «исключающими», как у наци. В результате коммунизм представляет собою – на мой взгляд – гораздо более инфекционную тоталитарную идею. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – Гитлер не подписался бы под этим лозунгом. В крайне упрощённом виде – Гитлер скорее совершал преступления против других народов, Сталин уничтожал свой собственный народ. Всё это отнюдь не исключало практической экспансии коммунистического режима, но таковая предпочитала прикрываться формулами, вроде «воссоединения», «освобождения» и т.д. Гитлер прямо писал о завоевании «жизненного пространства» для германской нации. В советской же пропаганде разбойничье нападение на Финляндию преподносилось, например, как освобождение финского народа от диктатуры. Было создано и «демократическое финское правительство» во главе, если не ошибаюсь, с неувядаемым Куусиненом. К счастью, существовало оно недолго и тихо кануло в небытие. Братья Покрасс в компании Д’Актиля сочинили бодрую песню о светлом будущем новой Финляндии (Вы когда-то присылали мне линк на этот шедевр):

 

…………………………………..

Ломят танки широкие просеки,

Самолеты кружат в облаках,

Невысокое солнышко осени

Зажигает огни на штыках.

…………………………………..

Много лжи в эти годы наверчено,

Чтоб запутать финляндский народ.

Раскрывай же теперь нам доверчиво

Половинки широких ворот!

Ни шутам, ни писакам юродивым

Больше ваших сердец не смутить.

Отнимали не раз вашу родину –

Мы пришли вам ее возвратить.

Мы приходим помочь вам расправиться,

Расплатиться с лихвой за позор.

Принимай нас, Суоми – красавица,

В ожерелье прозрачных озер!

 

Вот так, лирично: «В ожерелье прозрачных озер»... Возможно по тому же социальному заказу была сочинена Шостаковичем «Сюита на финские темы» (1939), до последних лет не исполнявшаяся. Замечательная музыка, кстати сказать…

 

К счастью, героическое сопротивление финского народа  сорвало планы незваных «избавителей».

 

Соответственно разным идеологическим упаковкам различались слова нацистских и советских песен. Должен поблагодарить здесь Вас, Володя, за Ваши первопроходческие исследования, суммированные в книге «Певцы и вожди», Деком, Нижний Новгород, 2005.

 

Нацистская песенная «поэтика» была прямолинейно-агрессивной.

 

Точите длинные ножи

О камни городов!

Пусть эти длинные ножи

Вонзятся в плоть жидов.

Пусть кровь течет, течет рекой…

 

Или:

 

Сегодня мы взяли Германию,

Завтра возьмём весь мир.

 

(Вокруг последней песни построена выразительная сцена в фильме «Кабаре»).

 

С  другой стороны, в Советском Союзе было сильно чувство «окружения» – единственная страна рабочих и крестьян, остров в море злобного капитализма. Сказывалась также идеологическая борьба вокруг «теоретических» вопросов, вроде того, возможна ли победа социализма в одной стране без пролетарской революции в развитых промышленных странах. Любопытно, что тот же Молотов до конца своих дней всерьёз размышлял над этой «научной» проблемой.

 

В результате даже милитаристские песни имели оборонительный характер:

 

И в каждом пропеллере дышит

Спокойствие наших границ.

 

(«Всё выше и выше, и выше»,Хайт – Герман, 1921 г.)

 

Или:

 

Чужой земли мы не хотим ни пяди,

Но и своей вершка не отдадим!

 

(«Броня крепка и танки наши быстры», братья Покрасс –  Ласкин, 1938 г.).

 

В поздние тридцатые – начальные сороковые годы поведение Гитлера в Европе напоминало бесчинства волка, забравшегося в овчарню. Сталинский Советский Союз скорее походил на шакала, жадно подбирающего следом объедки и, разумеется, готового при случае укусить хозяина.

 

Далее, песней о «длинных ножах» можно было нацелить толпу на погром. «Как невесту Родину мы любим,/ Бережём, как ласковую мать» – совсем из другой области. Независимо от обстоятельств появления этих строк и музыки в них есть добрый общечеловеческий элемент и таковой переживает преступный режим, «заказавший» песню…

 

Мелодия песни «Все выше и выше, и выше», как известно, была «приватизирована» нацистами. Жаль, что талантливый кинематографист Лени Рифеншталь не сделала продолжения «Торжества воли». Не показала, что сталось с этими весёлыми пышущими здоровьем парнями, распевавшими в её фильме с неподдельным энтузиазмом нацистскую версию песни Хайта.

 

Вы спрашиваете, как я отношусь к запрету нацистских песен в сегодняшней Германии. Прежде всего, мне неизвестно, в какой форме осуществляется этот запрет. Обострённая чувствительность немецкого общества к преступлениям Третьего Рейха хорошо известна и таковую чувствительность можно только приветствовать. Вероятно, запреты нацистской символики, нацистских песен выражают существующее общественное согласие. Мне неизвестны сколько-нибудь значительные протесты против этих ограничений. И, в конце концов, я не берусь давать советы германским законодателям.

 

Если же говорить в самом общем виде о законодательном запрещении определённых песен, то мне эта идея представляется не слишком привлекательной. Вообще законодательная деятельность должна  вестись с особой осторожностью, поскольку законы в практике применения имеют тенденцию приобретать значение, прямо противоположное начально подразумевавшемуся. Опасная вещь закон.

 

Далее, запретный плод сладок и может порождать реакцию, вроде «эту песню не задушишь, не убьёшь». Бабушка в своё время с замиранием и восторгом говорила мне, что за «Марсельезу» при царе сажали. Вероятно, имелась в виду русская версия, «Рабочая Марсельеза» (1875 г., П. Лавров). Саму песню бабушка не играла никогда. Помимо этого поджигательная сила политической песни обыкновенно убывает со временем, что видно на примере той же «Марсельезы», людоедский текст которой сегодня никого не смущает, ибо не принимается всерьёз. И следа нет от «Свободы на баррикадах»… Может быть, я излишне оптимистичен, но, кажется, всеобщее увлечение революционной романтикой проходит. Его сменяет понимание того, что революция – родная сестра войны. И хотя обе сестрицы являются повивальными бабками истории, горе обществу, доведшему себя до «Марсельезы»… К потомкам перешла великолепная мелодия песни, ставшая гимном вполне респектабельного государства. Политически облез, потерял марширующую силу «Интернационал» и т.д. Новые времена – новые песни. Сомневаюсь, что в современной Германии найдётся значительное число людей, готовых распевать о завоевании всего мира. Много ли немцев поддержат сегодня маниакальные тезисы Гитлера о жизненном пространстве на Востоке, о неспособности Германии прокормить себя (одно из «научных» оснований экспансии)?

 

Логически продолжая запретительную линию, следовало бы подумать, прежде всего, о Вагнере, музыка которого стала своего рода эмблемой нацистского государства. В самом деле, увертюрой к опере «Риенци» открывались и закрывались нацистские партийные сборища. Гитлер в большой степени считал себя новым Риенци (из этой идеи происходит комический – сегодня! – портрет Гитлера в доспехах). И т.д.

 

Во время войны на фестивали в Байройте в добровольно-принудительном порядке отправлялись воинские подразделения, рабочие военных предприятий. Все они именовались «гостями фюрера», для них формировались специальные «имперские музыкальные поезда». В последние военные годы среди этой публики преобладали раненые и, вероятно, зал фестивального театра приобретал гротескно-трагический вид. Известный монолог Сакса в конце «Майстерзингеров» (по-моему, лучшей оперы Вагнера) широко использовался нацистской пропагандой и т.д. и т.п. Ко всему этому можно добавить взгляды самого композитора, одного из несомненных предтеч фюрера.

 

Однако, о таком запрете, кажется, никто из немецких законодателей и не помышлял. Не потому ли, что в отличие от лапидарной песенной обоймы нацистов речь идёт всё-таки о произведениях искусства, имеющих надвременную, имманентную ценность?

 

В числе преступлений двух тиранических режимов можно, хотя и не в первой строке, упомянуть злоупотребление искусством, насилие над таковым.

 

Думаю, что сходная ситуация возникает при сравнении ворованных нацистских песен с песнями советской поры. Я считаю некоторые из последних истинными произведениями искусства и как таковые они имеют собственную жизнь, от запретов не зависящую. Не дать ли здесь слово Времени? Песня жива, пока её поют. Попытка запретить «советские» песни наверняка не встретила бы в России широкого общественного согласия. И отнюдь  не только потому, что в российском обществе вольготно чувствует себя коммунистическая зараза.

 

Здесь мы соприкасаемся также с вызывающей жаркие споры проблемой исполнения Вагнера в Израиле. Мне близка позиция Зубина Мета:

«В 1981 году Израильский филармонический оркестр, которым дирижировал Зубин Мета, отказался от исполнения увертюры к «Тристану и Изольде» уже на сцене, когда на сцену выбежал пожилой еврей и, сорвав с себя рубашку, показал шрамы, оставленные на его теле охранниками одного из нацистских лагерей».

 

(http://news.bbc.co.uk/hi/russian/news/newsid_1429000/1429477.stm)

 

Все эти годы, играя песни советского периода в самых разных обществах, я был готов немедленно остановиться в «ситуации Мета» (с поправкой на масштаб, разумеется). Никогда ничего подобного, однако, не произошло.

 

Что касается исполнения Вагнера в Израиле, то проблема решится сама собою. Горько думать как именно. Не надо только торопить время. Давайте дадим время времени.

 

Полагаю, время произведёт, во многом уже произвело селекцию и среди песен советской эпохи. Что-то исчезнет, что-то останется.

 

А теперь вопрос к Вам, Володя. Когда я представляю себе зимнее утро в одном из полярных островов Гулага, громкоговорители, из которых несётся бодрое «Нас утро встречает прохладой» или «Человек проходит, как хозяин», мне становится страшно. На песню Шостаковича-Корнилова ещё накладывается чудовищная судьба поэта. Понимаю Ваши чувства, Володя. Песни выглядят соучастниками преступлений. Но не лежит ли тень соучастия и на огромном большинстве, живших в то время? На нас самих. Не вышли ведь на Красную площадь, когда советские танки утюжили улицы Праги… Да что говорить.

 

Что же конкретно Вы предлагаете в отношении «советских» песен? Не петь, запретить, заклеймить вместе с режимом, в рамках которого им было назначено явиться на свет Б-жий? И можно ли называть Б-жьим такой мир? Здесь с огромной силой возникает вечная проблема теодицеи, в которую мы, конечно, не рискнём углубляться. 

 

Апрель 2008 г., Вашингтон–Питтсбург

 

К содержанию           |          Все поэты

 

В.Ф.:

 

Дорогой Борис!

 

Начну с тех Ваших мыслей, которые мне близки, с оценок, которые  не вызывают у меня желания спорить. Это, как правило, соображения более общего, философского, что ли, порядка. Например: «Коммунистический режим рассматриваю, как один из самых преступных в истории». Подписываюсь обеими руками. Или: «Песни выглядят соучастниками преступлений. Но не лежит ли тень соучастия и на огромном большинстве, живших в то время? На нас самих. Не вышли ведь на Красную площадь, когда советские танки утюжили улицы Праги…». На Ваш вопрос отвечаю утвердительно: лежит такая тень. И на мне, «работнике идеологического фронта» – более густая, чем на Вас, математике,  пребывавшем в сфере  чистой науки. Согласен и с тем, что не следует прибегать к изъятию песен, кантат, стихов, сочинявшихся по заказу тоталитарных режимов и служивших частью государственной символики. В конце концов, отношение к ним – личное дело каждого. Всё решает индивидуальный жизненный опыт и вкус, нравственное чутьё, темперамент.

Короче, по кардинальным вопросам у нас, похоже, расхождений нет. Расходимся мы в оценке  конкретных произведений, которые Вы считаете достойными нашего внимания и любви и предпочитаете «вырвать из рук подлого режима..., нежели отдать  их таковому навечно». Сердцу, как говорится, не прикажешь, любовь – дело тонкое, неуправляемое, и я порой сомневаюсь, стоит ли на Вас наседать, тормошить, травмировать, делясь своими сомнениями по поводу предметов нашей с Вами давней любви. «Понимаю Ваши чувства, Володя. Песни выглядят соучастниками преступлений».

 

Но и я понимаю  Ваши чувства, Боря, Вашу романтическую привязанность к мотивам из далёкого детства, из туманной юности... Мне тоже всё это помнится, поверьте, гнездится в подсознании и всплывает оттуда иногда. Теоретики-аналитики не обязательно – чёрствые сухари, у них (у меня...) – не железное сердце. Вот даже и  такой въедливый исследователь-литературовед, как Бенедикт Сарнов, замечает что «ностальгическая привязанность к песням нашего детства... знакома каждому, кто родом из той – ныне уже исчезнувшей – страны, из этой нашей затонувшей Атлантиды». Бенедикт Михайлович шёл однажды длинным подземным переходом московского метро – «и вдруг, раньше, чем я догадался о причине, где-то в области сердца возникло странное, щемящее чувство». (Б. Сарнов, «Наш советский новояз», «Материк», Москва, 2002, С.258).

 

Причиной оказался старик-инвалид, который играл на гармонике одну за другой старые советские песни: «По военной дороге», «Орлёнок», «Конёк вороной», «Каховка»...  Как-то в Вашингтоне, в конце 80-х, я настроил свой коротковолновый приёмник на российскую волну. Дикторша бодрым, приятным голосом говорила о том, что хлеборобы Кубани, выполняя призыв партии и правительства, досрочно закончили уборку зерновых; в закрома Родины засыпано (не помню уже сколько) тонн отборной пшеницы...». И тут же шевельнулось во мне чувство уверенности и покоя. Вот так... Атавизм какой-то. Вроде бы уже давно прозрел и вылечился от магии тоталитарной риторики, ан нет: условные рефлексы, заложенные в меня в детстве, никуда,  оказывается, не делись. Срабатывают они у меня, как у подопытной собаки академика Павлова... Особенно сильно реагирую на музыкальные «сигналы». «Опять тоска, опять любовь...», – как писал поэт. Но «странное, щемящее чувство» приходит – и уходит восвояси, в подсознание. Подобного рода ностальгические вспышки никак не мешают тому же Сарнову, придя в себя, увидеть в полюбившихся песнях их истинную суть и природу. И дать им трезвую оценку. Например: «Песенка – что говорить! – плохонькая, насквозь фальшивая».  О чём это он? О знаменитой песне  Захарова и Исаковского 1952 года «Марш ремесленных училищ»:

 

Пройдут года, настанут дни такие,

Когда советский трудовой народ

Вот эти руки, руки молодые

Руками золотыми назовёт.

 

«Фальшь эта особенно била в нос, – продолжает критик, – когда её (песню – ВФ) хором пели учащиеся ремесленных училищ... на каком-нибудь празднике трудовых резервов. Бледные лица заморенных подростков в унылой казённой форме особенно резко оттеняли бодрую ложь старательно выпеваемых ими заказных оптимистических куплетов». Мне нравилась эта песня, и я долго не замечал в ней никакой фальши. Хотя ещё в детстве (в 11 с половиной лет) понял, что даже самая наипрекрасная песня может сфальшивить, сбить с толку, наобещать то, что  так и не сбылось, да и не могло сбыться. Догадываетесь, о чем я? Да, да, о песнях довоенных лет, о которых Вы пишете, что, даже будучи милитаристскими, «они имели оборонительный характер». И в подтверждение ссылаетесь на строки из «Авиамарша» Хайта-Германа («И в каждом пропеллере дышит/ Спокойствие наших границ) и «Марша советских танкистов» братьев Покрасс-Ласкина («Чужой земли мы не хотим ни пяди,/ Но и своей вершка не отдадим!»). Беззаветно любил я и ту, которую Вы так увлеченно играли-напевали в доме Кондратьевых-Якобсонов в Роквилле, особенно смакуя вот это место:  «Полетит самолет, застрочит пулемет,/ Загрохочут могучие танки./ И линкоры пойдут, и пехота пойдёт,/ И помчатся лихие тачанки» («Если завтра война» братьев Покрасс-Лебедева-Кумача).  Когда в конце июня 41-го я с родителями драпал на восток на наспех запряженной в телегу заводской кобыле Лыске из белорусской деревни Кавгары, мне не давали покоя эти строки, как и другие из той же песни: «И на вражьей земле мы врага разгромим/ Малой кровью, могучим ударом». Вспоминались и  Богословский с Долматовским: «Любимый город может спать спокойно/ И видеть сны, и зеленеть среди весны»...  Думаете, я один спал спокойно, наслушавшись этих песен? Мои видавшие виды родители верили им не меньше меня: мы распрягли Лыску в Почепе, родном городке мамы (Брянская область), и уложили наш жалкий скарб в мешки, чтобы немедленно двинуться обратно, как только  наша непобедимая армия начнет бить врага на его территории... Мы-таки двинулись вскоре, но, увы, не домой... Недавно получил по почте от Петра Межирицкого  новое издание его книги «Читая маршала Жукова», где автор вспоминает те же самые «звонкие песни», которые я  распевал с ровесниками в школе, а он – в детском саду. Да ещё и эту:  «Наша поступь тверда, и врагу никогда/ Не гулять по республикам нашим!» («Песня трактористов» Дунаевского-Лебедева-Кумача). «Какими словами описать нашу растерянность?  – продолжает писатель. – Враг не гулял, он овладел, не оставив  нам ни вершка, недавно воссоединёнными Украиной, Белоруссией, Молдавией, Литвой, Латвией, Эстонией, он был на Дону, на Кавказе и так вышел к Волге, что при взляде на карту темнело в глазах».

 

Скажите, могло ли не измениться – после всего случившегося – моё восприятие довоенных песен о неудержимо приближавшейся войне? Могли ли не оставить во мне и в моём поколении привкуса горечи эти талантливые участницы кампании по нагнетанию  благодушия и оптимизма? Разве не лежит на них доля вины за шок и растерянность, охватившие нас в первые дни, недели и месяцы войны?

 

Другие советские песни  сохраняли для меня весь свой блеск и обаяние, пока – во второй половине 50-х – я не начал просыпаться от долгой идеологической спячки. Мучительно избавляясь от догм и иллюзий, я мысленно листал свою «историю болезни» и обнаружил, что фундамент моей веры был заложен с молодых ногтей прежде всего  музыкальной составляющей этой веры, ее «псалмами», «хоралами» и «гимнами». Песня творила чудеса с душами юных граждан страны Советов:

 

«Всё детство и юность Виктора прошли под знаком песен борьбы, подполья и баррикад. Эти песни учили его жить, чувствовать, думать. И он знал уже, что вся-то наша жизнь есть борьба, и чуял, как веют над ним вихри враждебные, и готов был стоять насмерть под натиском пьяных наёмных солдат, и понимал, что иного нет у нас пути, в руках у нас винтовка, а остановка, отдых, покой — только в мировой коммуне. В этих песнях был образно сформулирован весь кодекс чести коммунара; и доведись Виктору попасть под вражьи пули — он уж знал бы, как держаться: стоял бы, бровью не дрогнув, и умер бы с песней на устах».

 

Этот герой  романа Бориса Горбатова «Донбасс», комсомолец 20-х годов, будто списан с меня. Разница лишь в объёме репертуара: меня учили «жить, чувствовать, думать» не только песни революции и первых лет советской власти. И одно из главных мест среди новых песен принадлежало «Песне о Родине». Для Вас она звучит сегодня как «выражение общечеловеческих надежд, любви к стране,  которую считаешь Родиной». Тем более, что «там нет ни Ленина, ни Сталина, ни большевиков, ни комиссаров в пыльных шлемах, нет никакой экспроприации земель в Гренаде». Оставляя в стороне язвительный намёк на ранние стихи Светлова и Окуджавы, осмелюсь заметить, что хотя Сталина там нет, но есть «всенародный Сталинский закон», который «золотыми буквами» пишет осчастливленный народ. Есть и такое, что по Вашим же словам из очерка  «Прощание с песней» «сейчас звучит зловещей карикатурой». А именно: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек». А  как звучит последний, завершающий куплет? –

 

Над страной весенний ветер веет,

С каждым днём всё радостнее жить.

И никто на свете не умеет,

Лучше нас смеяться и любить…

 

«С каждым днём всё радостнее жить» – вариация знаменитой фразы Вождя, которая аукнулась и в ряде других песен второй половины 30-х: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее!» Сомневаюсь, могут ли выражать общечеловеческие надежды стихи, проникнутые лицемерием и  ложью. Стихи, которым удалось, при помощи  прекрасной мелодии, заразить этой ложью миллионы охваченных страхом людей и внушить им:  «Правильной дорогой идёте, товарищи!»... То, что в годы Большого террора  чувство подъёма и радости было подлинным, я знаю по своему собственному опыту. На этот факт обратил внимание и русский парижанин, философ Георгий Федотов: «Мы привыкли думать, что русский человек добр. Во всяком случае, что он умеет жалеть... Кажется, жалость теперь совершенно вырвана из русской жизни и из русского сердца... Чужие страдания не отравляют веселья, и новые советские песни не звучат совершенно фальшиво в СССР:

 

И нигде на свете не умеют,

Как у нас (Так у Федотова – ВФ), смеяться и любить...»

 

Жалость, чужие страдания... А кого жалеть-то? Ведь «у нас зря не сажают»! Так думал каждый, пока самого не затягивало в жернова террора. А остальные терпеливо ждали: вот выловят всех врагов, пройдет последний показательный процесс – последняя туча революционной бури, – и воцарится тот лучезарный свет, который уже полыхает в прекрасных счастливых песнях. «Да, – вторит Федотову мой старший ровесник Сарнов, – в стране повального страха, чудовищного тотального террора, все эти ликующие, до краёв наполненные радостью и счастьем слова и мелодии («Я другой такой страны не знаю,  где так вольно дышит человек...», «Только в нашей стране дети брови не хмурят, только в нашей стране песни радуют слух...» и т.д.) не звучали тогда фальшиво».

 

Эти песни возводили в наших душах иллюзорную реальность, мираж, который стал для многих (по выражению историков Некрича и Геллера) «реальнее действительности». Если присмотреться, как работала в 30-е годы фабрика официальной культуры, легко заметить, что песенный цех был самым весёлым. Из него не выходило ничего подобного погромным стихам Демьяна Бедного («Пощады нет!»), Безыменского, Джамбула Джабаева («Уничтожить!») или Павла Антолькольского, опубликовавшего в 1937 году свою чудовищную «Ненависть»:

 

Будь ненависть опорой верной,

Точней и злей найди слова,

Чтобы, склонясь над этой скверной,

Не закружилась голова.

Чтобы прошёл художник школу

Суда и следствия и вник

В сухую правду протокола,

В прямую суть прямых улик.

Чтоб о любой повадке волчьей

Художник мог сказать стране,

И если враг проходит молча

Иль жмётся где-нибудь к стене,

Или с достоинством приличным

Усердно голосует «за»,

Ещё не пойманный с поличным,

Ещё не названный в глаза, —

Чтоб от стихов, как от облавы,

Он побежал, не чуя ног,

И рухнул на землю без славы,

И скрыть отчаянья не мог.

 

Лет через двадцать поэт, призвавший своих собратьев по перу превратить поэзию в орудие сыска и расправы, нашёл в себе мужество произнести жёсткие и горькие  слова правды. Мне это стихотворение попалось в Самиздате:

 

Мы все – лауреаты премий,

Вручённых в честь него,

Спокойно шедшие сквозь время,

Которое мертво.

Мы все – его однополчане,

Молчавшие, когда

Росла из нашего молчанья

Народная беда;

Таившиеся друг от друга,

Не спавшие ночей,

Когда из нашего же круга

Он делал палачей;

Для статуй вырывшие тонны

Всех каменных пород,

Залившие людские стоны

Водой хвалебных од;

Глашатаи высоких, добрых

И светлых аксиом, –

За кровь Лубянки, темень в допрах

Ответственность несём.

Пускай нас переметит правнук

Презрением своим,

Всех одинаково, как равных –

Мы сраму не таим.

Да, очевидность этих истин

Воистину проста.

Но не мертвец нам ненавистен,

А наша немота.

 

Я что-то не припомню покаянных голосов, раздавшихся тогда из песенного цеха,  голосов тех, кто сочинял хвалебные оды не для тысяч читателей стихов, а для миллионов любителей песни. А что если? Что если не было  на них никакого греха?  Может им выпала особая роль – гуманная миссия врачей-психиатров или музыкальных  терапевтов, успешно лечивших общество от массовой депрессии и стрессов? «Честь безумцу, который навеет...». Нет, в самом деле: так ли уж нужна людям, угодившим в капкан тоталитарного общества, жестокая правда об их истинном положении? Выхода-то всё равно не было. О сопротивлении или бегстве не могло быть и речи. И вот явились пронизанные светом песни, которые пролились, как бальзам, на наши испуганные, запутавшиеся, израненные души.  Рождались  они как раз в самые нужные, самые трагические моменты советской истории. Первая  миниатюрная советская «ода к радости» – «Песня о встречном» Шостаковича-Корнилова –  зазвенела над страной   в жутком 1932-м, в разгар террора против крестьянства – коллективизации и  Голодомора. В конце декабря 34-го, через три недели после убийства Кирова и начала массовых арестов «врагов народа», на экраны вышли «Весёлые ребята», и народ немедленно запел: «Легко на сердце от песни веселой». И прямо в канун  1937 года Дунаевский и Лебедев-Кумач  дарят стране ещё более мощное психотропное средство – неотразимо прекрасную «Песню о Родине». Извлечённые из её припева  и очаровавшие Вас в раннем детстве «хрустальные звуки» позывных Центрального радио были, если продолжить фармакологическую метафору, пилюлей, которую советские люди  принимали каждое утро  натощак...

 

Не исключаю, что какой-нибудь будущий историк или социопсихолог именно так и  объяснит эту загадку: половодье  счастливых песен во второй половине 30-х, когда  по словам одного поэта, «Звёзды смерти стояли над нами...» (Ахматова), а, по словам другого, – нам было «с каждым днём всё радостнее жить». (Лебедев-Кумач)... Хочется верить, что историк отдаст должное и композитору,  без которого эти и другие строки поэтов-песенников той поры не обрели бы такой гипнотической силы.  Если же ему, за давностью лет, не удастся самому послушать эти песни, он найдёт их яркое описание в Ваших очерках и статьях.

 

Давно хочу сказать Вам, Боря, что Ваша очарованность (зачарованность?) звучанием советских песен меня умиляет. Бывает, правда, что смущает и настораживает. За фразой типа  «сейчас это звучит зловещей карикатурой», у Вас непременно следует нечто вроде индульгенции: «но музыка-то великолепная... Удивительная мелодия, в которой слышны отзвуки песен волжской вольницы...». Не эта ли мелодия помогла Вам обнаружить  в словах поэта-иллюзиониста, мастера рифмованных сказок о самой свободной стране в мире, «выражение общечеловеческих надежд»? Особенно дороги для Вас те мелодии,  которые напоминают Вам какой-нибудь мотив из музыки великих мастеров прошлого.  Малейшего сходства бывает достаточно, чтобы влюбить Вас в песню и обеспечить ей высокий балл.

 

Скажем, в начале песни Мурадели-Харитонова «Когда иду я Подмосковьем...» (1959) Вы услышали отголосок темы из Третьей симфонии Брамса, и это (случайное на мой взгляд) совпадение полностью  заслонило от Вас то, что происходит дальше, в припеве:

 

Россия, Россия –

Родные вольные края!

Россия, Россия,

Россия – Родина моя!

 

Мелодия волнами взбирается «всё выше, выше и выше» и наливается торжественным пафосом – в полном противоречии с предшествующими припеву словами: «Моя знакомая березка/ Мне тихо-тихо говорит». Какое там тихо-тихо! В советских песнях и кантатах, как правило, не говорили о любви к Родине, а кричали о ней фортиссимо – соло и хором. «Интересно – именно Россия, не Советский Союз», – замечаете Вы удовлетворённо, на минуточку забыв, что  Сталин начал переводить советский патриотизм на  русские рельсы ещё в начале войны, которую соответственно и окрестили Великой Отечественной. Процесс продолжался и нарастал после смерти тирана,  и в хрущёвско-брежневские времена возгласы «Россия, Россия!» звучали в советской песне всё чаще и патетичнее.

 

Впервые на это обратил моё внимание Иосиф Бродский, когда мы встретились с ним в Нью-Хэмпшире у Льва Лосева в середине 80-х... Но ещё в самом начале 60-х, когда песню Мурадели-Харитонова играли по радио чуть ли не каждый день,  мы с удивлением обнаружили, что признаваться в любви к родным местам можно совсем иначе:

 

Ты течёшь, как река. Странное название!

И прозрачен асфальт, как в реке вода...

 

Стихи эти напевались тихим голосом поэта, доносившимся из примитивных  советских магнитофонов первого поколения. В печати стихотворение появилось позже: Окуджава наотрез  отказался заменить испугавшее редакторов слово:

 

Ах, Арбат, мой Арбат, ты моя  религия...

 

Этим многоточием я и закончу сегодня свою реплику.  На Ваши мысли по поводу свободной, неподцензурной гитарной песни отвечу в другой раз. Хотелось бы также вернуться к интереснейшему вопросу о парадоксах творчества Дмитрия Дмитриевича Шостаковича.

 

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Б.К.:

 

Володя, спасибо. Как всегда Ваша реплика не только глубока, но и вызывает у меня множество воспоминаний, ассоциаций. Попробую поделиться некоторыми. Что касается, нашего «спора», то я не зря ставлю кавычки – думаю, наши позиции много ближе, чем может показаться. Именно, обмен «памятью» мне наиболее интересен в нашем разговоре.

 

Позвольте начать с давнего стихотворения:

 

***

Внизу переливами птичий скандал,

Ни чести на них, ни управы.

Из окон струился рассветный сандал,

Дурманили дикие травы.

Проснулся, последний свой сон ухватив,

В котором Оракулы Рока,

А сердце буравил настырный мотив:

«Раскинулось море широко».

Не феи-русалки, не огненный конь,

Не флейты, не райские птички… –

Хрипит эмфиземно в проходе гармонь, –

Безногий солист электрички…

 

16 мая 2003 г., Pittsburgh

 

«Безногий солист электрички», конечно, общий горький образ послевоенных лет, но в моей детской памяти запечатлелся один, особенный. И отозвался через полвека на майском питтсбургском рассвете за тысячи вёрст от подмосковных электричек. Пел-играл ветеран не только «Раскинулось море…» и «Тёмную ночь». Звучали предвоенные песни из тех, которые Вам вспоминаются с горечью: «Броня крепка», «Три танкиста», «Утро красит нежным светом…»…

 

А вот просто кафкианская ситуация. Варшава, 1978 г. Иду с милой пани подземным переходом в центре столицы. Но что такое? Небольшая толпа окружила баяниста-инвалида. А он играет – да-да! – покрассовское «По военной дороге/ Шёл в борьбе и тревоге»… Успех несомненен – в шляпу сыпется щедрый дождь монет. На глазах моей спутницы – слёзы. Так действует замечательная мелодия братьев Покрасс – минорный марш. Интересно, кстати, что это отнюдь не единственный минорный марш в истории «советской» песни. Можно немедленно вспомнить тех же Покрассов, скажем, «Марш Будённого» (стихи Д’Актиля), «Три танкиста» (стихи Ласкина), «Москва майская» (стихи Лебедева-Кумача). То же и у других авторов, скажем, «Каховка» (Дунаевский-Светлов), «Орлёнок» (Белый-Шведов), «Партизан Железняк» (Блантер-Голодный) (интонации последних трёх песен весьма сходны) и т.д. Не сказалось ли здесь еврейское подсознание композиторов? Такой «бодрый» минор характерен для идишевской песни, где радость всегда в слезах. Кстати, поправьте меня, Володя, если я ошибаюсь. Мне помнится, что песня Блантера-Голодного выиграла в 1936 году конкурс на патриотическую песню о гражданской войне (ср. http://news2000.org.ua/print?a=%2Fpaper%2F2191 ) и что в этом конкурсе принимал участие … Сергей Прокофьев. Пожалуй, Шостакович остаётся уникальным универсальным музыкальным гением, с равной силой способным сочинять музыку в любом жанре.

 

Но вернёмся на Маршалковскую улицу Варшавы… Никто из подпевавших мелодию «Конармейской» не подозревал, очевидно, о чём были её каннибальские слова (стихи Суркова). И слава Б-гу…

 

На Дону и в Замостье

Тлеют белые кости,

Над костями шумят ветерки,

Помнят псы-атаманы,

Помнят польские паны,

Конармейский наши клинки…

 

Я не стал просвещать пани – пусть радуется прекрасной мелодии, а то, что было уже не изменить. Попутное замечание. Боюсь, эпитет «белые» имеет здесь двойной смысл. В довоенные годы большевики красили в этот цвет своих противников без разбора. Так появились «белополяки», «белофинны»… На немцах это оборвалось – слишком коричнев и слишком силён был противник.

 

В удавшейся музыкально песне музыка часто совершенно перевешивает слова. Миллионам людей, напевающих, «Катюшу», нет никакого дела до «бойца на дальнем пограничье», а само имя, видимо, вызывает смутные ассоциации с какой-то русской экзотикой. Даже у тех, кто поёт песню «со словами», они часто утрачивают начальный смысл, служат просто опорой для пения или вызывают улыбку полным несоответствием переживаемому времени. Думаю, именно так мы поём тех же «Трёх танкистов». Конфликт на Халкин-Голе далёк от нас астрономически.

 

Дело обстоит похоже и в классических жанрах. Песни Шуберта или Малера можно слушать, не погружаясь в слова. Например, далеко не все знают, о чём говорит шубертовский шедевр «Auf dem Wasser zu singen», но печаль этой музыки неотразима. Она обжигает и в оригинале и в поразительной фортепианной транскрипции Листа. Признаюсь в собственном грехе: школьником я до полного забвения погружался в музыку Реквиема Моцарта и баховских «Страстей по Иоанну» (появление пластинок из ГДР с записью этого сочинения было событием), имея самое смутное представление «о чём это».

 

Комбинация музыки и слов, как я уже упоминал, может быть опасной при определённых исторических «резонансных» обстоятельствах. Исчезают обстоятельства, и остаётся только художественная субстанция, если таковая была с самого начала.

 

Возвращаясь к Вашей реплике, вижу теперь, что слишком легко сбросил со счетов нашу разницу в возрасте. Но виноваты Вы сами! Ваш темперамент, стремительность, душевная и песенная энергия заставляют забыть о том, кому сколько лет. Посмотрите на Вашу фотографию с гитарой (июнь 2007 г.), на наше совместное фото: да я же патриархом рядом с Вами выгляжу! Но, говоря серьёзно, война провела черту, поместив нас, по сути, в разные поколения. Вы помните военные дороги, для Вас война и обманувшие Вас песни – живое переживание. Для меня – хоть и близкая, хоть и обжигающая, но всё же история. Поэтому мне легче петь «Если завтра война»… Не думаю, что эта песня имеет серьёзное художественное значение. «Смаковал» я не совсем те строки, которые Вы привели выше. Здесь есть разночтение. Но по порядку. После погибшего в 1942-м году отца в доме осталось две-три коробки патефонных пластинок (на 78 оборотов). Я сохранил их, и время от времени слушал. Похвастаюсь, что мне удалось «склеить» несколько треснувших записей. Звуковые бороздки были так широки, что их можно было совместить на глаз. Далее я раскалял патефонную иглу и «вживлял её» в шеллак пластинки. Таким образом был, например, спасён дуэт Утёсова с его безвременно ушедшей дочерью Эдит: «Расстались мы/ Светила из-за туч луна»… Так вот, на одной из этих пластинок цитированный Вами куплет звучал немного иначе: «Полетит самолёт, застрочит пулемёт,/ Загрохочут железные танки/ И линкоры пойдут, и пехота пойдёт,/ И помчатся лихие тачанки». У Вас же «могучие танки». «Железные танки» изумили меня много лет назад и продолжают изумлять до сих пор. Этот комический эффект я и «смаковал» легкомысленно. Не знал, что песня вызывает у Вас самые тяжёлые непосредственные воспоминания. Простите. Кстати, возможно, «железные танки» появились в стихах не случайно: самолёты в те годы строили большей частью из дерева и специальных тканей. Можно было бы поговорить о дельта-древесине, истребителях ЛаГГ, но это увело бы слишком далеко от темы диалога.

Так уж устроен человек, что (кажется, по Маяковскому) гвоздь в его сапоге страшнее всех ужасов «Фауста» Гёте. Наша ситуация поучительна. У Вас – живое переживание, у меня близкое к нему, но не идентичное знание, у наших детей, внуков – уже абстрактная история. Если бы я писал роман о тех эвакуационных военных дорогах, то вошёл бы в Вашу «кожу» творческим усилием. В ежедневной поточной жизни – такое редко удаётся.

 

Ваше возмущение в адрес обманувших Вас песен мне более, чем понятно. Но с  другой стороны – приближавшаяся гроза ощущалась практически всеми. Например, в фильме «Трактористы» (1939 г.) названы оба потенциальных противника: японцы и немцы. Не знаю, что и сказать – конечно, все эти марши хватали через край, но в условиях тоталитарного общества, что ещё могло быть? Не вгонять же народ в депрессию перед большой войной. Такое предвоенное «подбадривание» свойственно и куда более свободным обществам. С расстояния времени, неужели Вы не в силах простить, если не песню, то талантливых музыкантов, Ваших старших коллег?

 

Возьмём, например, Дунаевского. Ну, скажите на милость, что ему было делать? У человека огромный солнечный дар. Талант создавать мелодии, которые люди подхватывают на лету. Что же – наступить – буквально – на горло собственной песне, замолчать или – более того –  пойти строить баррикады? Спрашиваю себя и Вас: стало бы лучше, легче тем, кто жил тогда? Моей Маме, напевавшей эти песни, уж точно нет. Да и моя жизнь была бы беднее без этой музыки.

Вы включаете в своё обвинительное заключение строки из песни «Широка страна моя родная»:

 

За столом никто у нас не лишний,

По заслугам каждый награждён,

Золотыми буквами мы пишем

Всенародный Сталинский закон.

 

Вы изумитесь, но я никогда этих слов не слышал! В фильме «Цирк» этих строк нет. Очевидно, Лебедев-Кумач добавил их позже. Куплетная форма стихосложения страдает квадратностью. Но у неё есть и преимущество. Можно довольно свободно вставлять куплеты, можно их удалять. Дунаевский, во всяком случае, музыку на эти слова не писал. Возможно, запавший Вам в память куплет (и следующий в том же духе) пелись по радио в первые послевоенные годы, но я по молодости лет не прислушивался и, соответственно, не помню.

 

Зачем Вы настойчиво вставляете в песню слова, которых в ней не было и которые в любом случае удалило время, – не знаю.

 

Небольшое отступление. В своё время видный диссидент-математик был арестован в День Конституции 5 декабря на Пушкинской площади. Притащили его вместе с плакатом в отделение милиции. А он и говорит: «Смотрите, что написано – уважайте советскую конституцию! Разве её не надо уважать»? Неплохо бы, в самом деле, хотя бы собственные законы уважать. Да куда там… Коммунистам закон не писан, даже если запечатлён он золотыми буквами…

 

При всём сказанном козырные Ваши куплеты, по совести, минимальная дань обстоятельствам неодолимой силы. Как и намёк на известные слова Сталина «Жить стало веселее»… Сегодня эти намёки мало, кто понимает. Даже и слову «товарищ» можно вернуть его начальный достойный смысл. Было же постепенно реабилитировано слово «гражданин», тоже в результате революционных катаклизмов ставшее зловещим.

 

Предвижу Ваш вопрос: мог ли Дунаевский написать музыку на стихи о «Всенародном сталинском законе»? Отвечаю утвердительно. Из переписки  композитора, опубликованной замечательным исследователем его творчества Наумом Григорьевичем Шафером, это очевидно. Дунаевский был очарован Сталиным. Как и многие другие выдающиеся личности того времени. Могу назвать того же Пастернака. Распространяется ли Ваше негодование на его стихи за это? Коллективное ослепление догмами коммунистов интереснейший предмет для социальной психиатрии. Недавно я прочёл книгу воспоминаний об Акселе Ивановиче Берге, которого мне довелось встречать по моим профессиональным делам. Необычайная, легендарная личность. Судите сами: боевой моряк, тонувший в первую мировую войну на подводной лодке, командир подводной лодки, пионер радиоэлектроники, основатель советской радиолокационной промышленности, заместитель министра обороны, инженер-адмирал, академик, один из основателей советской кибернетики. Аксель Иванович провёл почти три года в  застенках НКВД, но до конца своих дней верил в социализм, в советскую систему, в её преимущества. Далеко не сразу и отнюдь нелегко пришёл к своим демократическим убеждениям А.Д. Сахаров. Правильно ли требовать от романтика-художника большего, чем от учёного?

 

При всём сказанном остаётся некоторая загадка. Не зря назвал Шафер статью в «Огоньке» №30 (3183) «Парадокс Дунаевского» [1]. В самом деле, не припомню песен Дунаевского о Сталине. Одна такая попытка, впрочем, известна.  Процитирую упомянутую статью Шафера:

 

«Среди музыкантов бытует история о том, как Сталин впервые слушал на патефоне "Песню о Сталине" Дунаевского. Кто-то из приближённых, предваряя прослушивание, якобы патетически воскликнул, что вот, дескать, наш знаменитый композитор "приложил весь свой замечательный талант, чтобы создать достойную песню о товарище Сталине…". Сталин, попыхивая трубкой, молча слушал пластинку. Затем сказал: "Да… Товарищ Дунаевский действительно приложил весь свой замечательный талант, чтобы эт-ту песню о товарище Сталине никто не пел!"»

 

К счастью, оргвыводов не последовало. На те же слова Инюшкина

 

От края до края, по горным вершинам,

Где вольный орел совершает полет,

О Сталине мудром, родном и любимом,

Прекрасную песню слагает народ.

 

И т.д. Позже сочинил свою «Кантату о Сталине» А. Александров (эту версию Вы упоминали выше). Опус же Дунаевского полностью забыт. Вероятно, какой-то глубинный художественный инстинкт мешал композитору применить свой действительно замечательный талант. Не могу удержаться от ещё одного цитирования из статьи Наума Григорьевича. О дружбе Дунаевского с опальным писателем Булгаковым, кажется, знают немногие. Шаферу принадлежат здесь первопроходческие исследования. Вот, что писал Булгаков композитору в январе 1939 года: «Получил ваше милое письмо, дорогой Исаак Осипович! Оно даёт бодрость и надежду… От всей души желаю вам вдохновения. К этому пожеланию полностью присоединяется Елена Сергеевна. Мы толкуем о вас часто, дружелюбно и очень, очень веруем». Как жаль, что опера Дунаевского-Булгакова «Рашель» так и не была написана… Оглядываясь сегодня на творчество Дунаевского, на полную боли и печалей жизнь «русского Штрауса» я вспоминаю собственную молодость. Благодарен мастеру за прекрасные мелодии, без которых моя жизнь потускнела бы. Слышу их в себе, появляются они и на нашей питтсбургской классической станции. Вот так – едешь по горам Аппалачей и слышишь, как когда-то в кинотеатре «Колизей», «мендельсоновскую» (выражение Шостаковича) увертюру к «Детям капитана Гранта». Какая музыка!

Наум Григорьевич Шафер прислал мне недавно удивительные диски – составленная им программа-сопоставление сочинений Дунаевского и Высоцкого! Вот это – замечательно: соединять, не сталкивать…

 

Вы, если не требуете, то настойчиво сетуете на отсутствие покаяния композиторов,  поэтов-песенников… В какой-то степени Вы правы, хотя российская страсть к театральным покаяниям мне совершенна чужда. Нет, не поднимается у меня рука на Блантера, Новикова, Соловьёва-Седого, Богословского, Дунаевского, братьев Покрасс… Да ведь и не писали они, не перелагали в музыку таких кошмарных строк, как цитированные Вами стихи Антокольского… Вольно Вам судить, а я  – не судья им… Собственные грехи не сосчитать, не искупить…


«Вина песни» и близко несравнима с виною генералиссимуса, на котором лежит страшная ответственность за то, как началась война. Разговоры о «стратегической внезапности» никого уже не обманут… К этому можно добавить разгром командных кадров Красной Армии, учинённый Сталиным перед войной. Вполне возможно, что в этой чистке принял определённое участие и… Гитлер. Если верить шефу политической разведки Рейха Шелленбергу (разумеется, он был не самым правдивым человеком на земле), политическое решение о передаче Сталину (через Президента Чехословакии) компромата на Тухачевского (не ясно, в какой степени это были подлинные документы, а в какой фабрикации немецких «специалистов») было принято – и не без размышлений – лично Гитлером. Фюрер, разумеется, понимал, что за этим последует. Разгром офицерского корпуса Красной Армии заведомо принимался им в расчет при принятии решения о нападении на СССР.

 

В связи с Вашими гневными монологами в адрес «советской» песни позвольте мне поместить здесь один любопытный вставной эпизод. Звездою парижского сезона 1867 года была оперетта Оффенбаха «Великая герцогиня Герольштейнская» (либретто Галеви и Мельяка – будущих либреттистов «Кармен»). В это время с большой помпой проходила Всемирная выставка, на которую съехалось огромное число именитых гостей, включая более полусотни всевозможных монархов. И почти все они побывали на спектаклях. Среди аплодировавших были также Бисмарк и Мольтке. Исполнительница партии герцогини имела огромный успех и вошла в свою роль настолько, что, решив посетить выставку, подъехала к воротам, предназначенным для августейших особ. Страже, вставшей на её пути, она заявила: «Я – Великая герцогиня Герольштейнская». Экипаж пропустили.

Недавно я смотрел/ слушал оперетту в видеозаписи. На мой взгляд, это – весёлая, пожалуй, легкомысленная искрящаяся пародия на армию вообще и на прусскую в особенности. Бисмарка и Мольтке это не смущало, скорее радовало.

 

Между тем над Европой сгущались грозовые тучи, и в  июле 1870 года разразилась франко-прусская война, закончившаяся крахом Второй Империи. В числе «наиболее виноватых» оказался… Оффенбах, которому пришлось покинуть Францию. Слегка похоже, по-моему…

 

Рискуя повториться, скажу всё-таки снова: пусть коммунизм сгинет, а песня «остаётся с человеком». Не вижу, почему я должен принести в жертву этому молоху прекрасную музыку. Да и не в моей власти сделать это: люди поют, и будут петь. Вот, кстати, интересная тема для музыковеда: влияние «советской» песни на израильскую первых послевоенных десятилетий.

 

Ещё несколько слов о песне Мурадели-Харитонова «Россия, Родина моя». Рад, что хоть что-то во мне Вас «умиляет». Продолжайте умиляться, Володя, это хорошее светлое чувство. Думаю всё-таки, сходство с Брамсом здесь не случайное. Мастер такого размера, как Брамс, изменяет музыкальное пространство на «до» и «после». Лирическая тема первой части Третьей Симфонии обладает огромной впечатляющей силой – могу судить по самому себе. Помню первую встречу с этой музыкой в неисчислимом собственном прошлом. Вано Ильич, конечно, Третью Симфонию слышал неоднократно. Разумеется, я крайне далёк от обывательских намёков на плагиат. Вы будете смеяться, но я слышу брамсовскую интонацию (Первая Серенада) и в музыке братьев Покрасс к довоенному фильму (1939 г.) «Девушка с характером». В том числе в песне на стихи Долматовского («Только вещи соберу я,/ Только выйду за порог… и т.д. У меня такой характер,/ Ты со мною не шути»).

 

Вам, как профессионалу-музыковеду, это, наверное, скучно и тривиально. А я всё ещё отношусь к музыке восторженно, и любые неожиданные внутренние связи в этом искусстве меня удивляют и радуют. Например, гармонический язык Вагнера во многом вырос из открытий Листа, что традиционно недооценивается. Знаменитое высказывание, кажется, Клары Вик-Шуман «Не композитор Франц Лист» всё ещё в ходу. Между тем, музыковеды находят у Листа даже примеры сознательного употребления двенадцатитонового ряда (Симфония «Фауст», 1854 г.) [2]! Можно различить влияние на Вагнера презираемого им Мейербера. Не зря говорил фон Бюлов, что «Риенци» – лучшая опера Мейербера… Помню моё изумление, когда услышал отголоски «Кармен» в Шестой Симфонии Чайковского... Музыканты, разобщённые в алфавитно организованных пространствах энциклопедий, живут и действуют в едином художественном поле…

 

Обсуждаемая песня Мурадели не принадлежит в моём восприятии к «самым-самым». Тем не менее, она вполне достойна, особенно в контрасте с гимном «Партия – наш рулевой». Не нахожу ничего страшного и в припеве. Могу предъявить претензии к довольно шаблонным стихам. Чего стоит суконная строка «Природа шепчет мне с любовью/ Свои заветные слова». Отвлечённое существительное «природа» кричаще неуместно. С другой стороны, не соглашусь, несмотря на очередной залп артиллерии главного калибра (сам Бродский сказал! Лично сказал!), что песня сознательно продолжает сталинско-брежневскую линию перевода советского патриотизма на «русские рельсы». Верно, русификация «братских» республик продолжалась. При этом, однако, соблюдался некий неписанный этикет. Секретари республиканских ЦК, например, обычно выбирались из местной, коренной нации. Думаю, «Россия» Мурадели-Харитонова скорее принадлежала к группе песен о родных местах (в данном случае, сразу же указано место действия – Подмосковье, которое затем обобщается до России). Вот песня о Тбилиси Лагидзе-Грузинского (русский перевод Квалиашвили):

 

Такой лазурный небосвод

Сияет только над тобой,

Тбилиси мой любимый и родной!

И т.д.

 

Припев:

Расцветай под солнцем, Грузия моя,

Ты судьбу свою вновь обрела,

Не найти в других краях таких красот,

Без тебя и жизнь мне не мила.

 

Знакомое построение, не правда ли? Чудесная песня, просто чудесная музыка. Интернет http://www.biografija.ru/show_bio.aspx?id=73508 датирует её 1958 годом, мне кажется, что она появилось позже. Каким-то образом, Ваш музыкальный эксперт этой песни не заметил. Люди вообще слышат громче то, что их раздражает. Звучало и много других, может быть, не столь замечательных,  песен в том же духе. Например, «Киевский вальс» Майбороды-Малышко (русский перевод Литвака), «Песня о моём городе» («Кишинёв») Доги-Воде, (русский перевод Лазарева). Когда я бывал в Ереване, слышал по местному радио армянские песни, подозреваю на ту же тему и т.д., и т.п. Одно время эфир буквально заполонил (кажется, Вы сами об этом писали) «Рушничок» Майбороды-Малышко. К великорусской линии эту украинскую песню не отнесёшь. От сталинской конструкции, произносимой со знаменитым акцентом: «Ми, русские…» в брежневские времена всё же мало чего осталось.

 

Признаюсь, получил удовольствие от художественной формы, в которую Вы облекли разоблачение песни Мурадели. Как в Dies Irae  Реквиема c-moll  Керубини, где нарастание от шёпота до взрыва хора с оркестром производит огромное впечатление, так и Ваше crescendo завершается гневным fortissimo. После  этого в оркестре возникает в piano тема Окуджавы. Здорово! Песня про Арбат принадлежит к моим любимым. Она прекрасно вписалась (вместе с другими песнями Окуджавы) во вполне профессиональный фильм «Покровские ворота». Но позвольте вернуться к несравненному барду-поэту позже.

 

Вы пишете:

 

«Но ещё в самом начале 60-х, когда песню Мурадели-Харитонова играли по радио чуть ли не каждый день,  мы с удивлением обнаружили, что признаваться в любви к родным местам можно совсем иначе:

Ты течёшь, как река. Странное название!

И прозрачен асфальт, как в реке вода...

Стихи эти напевались тихим голосом поэта, доносившимся из примитивных  советских магнитофонов первого поколения».

 

Не зная, кого, кроме себя самого, Вы включаете в местоимение «мы», похвастаюсь, что обнаружил сей факт гораздо раньше. Как я уже писал, в младшей группе пионерского лагеря (а возможно и в детском саду) пел, играл на пианино, одним-двумя пальцами, негромкую песню о Волге, о Горьком («Кого-то гудками зовёт пароход»), «Снова замерло всё до рассвета», «Ой цветёт калина», «Вечер на рейде» (Соловьёв-Седой – Чуркин) и – уж простите – «Любимый город может спать спокойно», песню, на которую Вы, выражаясь изящным новоязом, мимоходом «наехали». Володя, дорогой, ну, послушайте эту замечательную лирическую мелодию – сколько в ней печали, да и тревоги тоже. Неоднократно играл её (вместе с «Эх, дороги») не отягощённым лишними знаниями американцам. Их непосредственную реакцию надо было видеть… В кинофильме «Истребители» (1940 г.) песню Богословского-Долматовского напевает – и вовсе не «хорошо поставленным голосом» – незабвенный Марк Бернес. Его манера доверительного, обращённого как бы к каждому слушателю отдельно исполнения, несомненно, предвещает позднейших российских бардов. Ума не приложу, зачем надо было Галичу повторять звонкую, но по существу совершенно пустую фразу Мальвины Рейнолдс. Не втягиваясь в обсуждение конкретно этого талантливого американского автора, замечу, что ещё в России с подозрением относился к профессиональным западным «протестантам». Нам бы их заботы, не без цинизма думалось иногда. Насмотревшись здесь на эту публику – от интеллектуалов до гормональных крикунов, готовых хулиганить по любому поводу (например, из-за лишения Плутона статуса планеты) – понял, что подозрения мои были небезосновательны.

Тихие песни «о родных местах» отнюдь не являются исключительной собственностью гитарного направления. К уже упомянутым можно навскидку добавить: «С чего начинается родина» (Баснер-Матусовский), «Подмосковные вечера» (Соловьёв-Седой – Матусовский), «Песня о далёкой родине» (Таривердиев-Рождественский), «Течёт Волга» (Фрадкин-Ошанин) (кстати, очень своеобразное по мелодике сочинение) и т.д. и т.п. А негромкие военные и послевоенные песни? «Где же вы теперь друзья-однополчане» Соловьёва-Седого–Фатьянова выдержит сравнение с любой гитарной песней. Как минимум.

 

С другой стороны песню Окуджавы из фильма «Белорусский вокзал» Шнитке переработал в надлежаще громкий марш, который, кажется, исполняется в России в церемониальных случаях.

 

Да и вообще деление музыки на громкую/негромкую довольно странно. «Оду к радости» Бетховена тихой не назовёшь. А вот медленная часть Hammeklavier’a – совсем иное дело. И т.д. Гитара по природе своей негромкий инструмент. Что не мешает накалу песен Высоцкого. Многие его песни звучат набатом – в полном контрасте окуджавинскому «Арбату». И спасибо Б-гу за такое разнообразие. «Атланты» Городницкого тоже не тихой лирики песня. То же самое можно сказать о его «Канаде» (бардовская песня о Родине)…

 

Володя, мне кажется, что под нашим разговором о «советской» песне можно подвести черту. Поскольку Вы признаёте художественные достоинства ряда песен того периода, остаются только эмоции. Таковыми можно делиться, что мы и сделали, а критерии «прав/не прав» здесь не применимы.

 

В последние дни я перечитал Вашу книгу «Певцы и вожди». Очень многое вспомнилось. В концентрированном виде выразилось в стихотворении:

 

***

Я вспоминаю эти марты –

Неотразим Весны резон! –

Как птицы, вдруг являлись барды –

Не кандалов – гитары звон.

Они казались сквозняками

В кромешной затхлости тюрьмы,

Свободы нежными ростками –

И с песней оживали мы.

Пусть песнь без мудрости Сократа,

Не пир, а крошки со стола. –

Но Люциферу нет возврата,

Хоть краткой оттепель была.

 

26 апреля 2008 г., Pittsburgh

 

А если говорить прозой, то получится длиннее. Прежде всего, мы смотрим на те давние события с разных точек зрения. Вы – изнутри, я – со стороны. Вы – Главный Теоретик Бардоменестрельства, я – «на принимающем конце», простой слушатель. Может быть, и слушательский взгляд будет Вам небезынтересен. Первым бардом, которого я услышал (в записи, разумеется), был Окуджава. Принял его сразу. Так он и остался первым – во всех смыслах. Булат Окуджава, по моему мнению, уникальное явление. Сплав огромного дара лирического поэта с уникальным музыкальным талантом. В этом отношении никого из известных мне бардов и близко не могу с ним сопоставить. Разве лишь Новеллу Матвееву – её песни-баллады отмечены прекрасной женственностью. Удивительный она поэт. Но музыкально Окуджава трогает меня больше. Примерно в те же годы я впервые услышал Вертинского – терпкий острый талант. Но и по времени и в музыкальном пространстве он отличен от  бардовского  движения 60-х.

 

Окуджава создал жанр песни-притчи, его песни-стихи удивительно многозначны, многослойны, причём скорее в чувствованиях слушателя, нежели в семантике. Вы удивляетесь, почему такой знаток и ценитель, как Эткинд не принял сразу поэзию Окуджавы, пожалуй, отнёсся к ней отрицательно. Я не удивляюсь. Профессиональные критики, стиховеды – своего рода патологоанатомы искусства. Их более интересует устройство, нежели неуловимая анализом аура стихотворения. При этом вполне реальна опасность утраты непосредственности восприятия. Думаю, стихи, скажем, Мандельштама легче для профессионального анализа, нежели песни-притчи Окуджавы. С именем Окуджавы для меня связано ещё одно феноменальное явление искусства: содружество барда с композитором Исааком Шварцем. Песни Окуджавы-Шварца приобрели блеск высокого музыкального профессионализма. В них не только полностью сохраняется волшебство окуджавинского стиха, оно приобретает новое измерение, соединяясь с уникальным мелодическим даром выдающегося композитора.

 

Можно также отметить сотрудничество – тоже интересное, но, на мой взгляд, иного масштаба – Юлия Кима с профессиональными композиторами Дашкевичем и Гладковым.

Хочу вернуться к прежней мысли: никакого барьера между песней профессиональной и самодеятельной, «гитарной» нет. И не надо бы возводить здесь берлинские стены. Для меня песни делятся на те, которые мне хочется слушать/петь и на те, которые мне не интересны.

 

Ваш энтузиазм, Ваша увлечённость гитарной песней подкупает. Всё это ярко проявляется в Вашей исполнительской ипостаси – вспоминаю с радостью и теплом Ваше пение на наших дружеских собраниях.

 

Этой увлечённости можно приписать некоторые кавалерийские замечания в Вашей книге. Например, в главе о Галиче Вы пишете (стр. 135):

 

«Окуджава, Галич, Анчаров, Высоцкий, Новелла Матвеева, Визбор, Ким, Городницкий, Кукин и другие поэты-певцы за какие-нибудь десять лет произвели в стране интонационную революцию: у гладкой, омертвелой «государственной» интонации, безраздельно царившей в наших песнях, кантатах и операх, в речах ораторов и начальников, на радио, в театре и кино, появилась мощная соперница. Русская речь, русская песня и поэзия вновь обретали человечность и естественную простоту тона».

 

Как говорится, смешались в кучу кони, люди… О лирических песнях профессиональных композиторов я уже много здесь говорил. Никакой государственности, омертвелости в них не нахожу. И разве не было стихов Цветаевой, Пастернака, Мандельштама, Ахматовой, Самойлова, Тарковского…? Не появились великолепные переводы мировой поэзии и прозы, не будоражили читающую публику, наконец, поэты-шестидесятники? Неужели русской речи надо было ждать явления Галича народу, чтобы вновь обрести «человечность и естественную простоту тона»? Кстати, как я понял из Вашей книги, Галич хотел иметь обширную живую аудиторию, таковую можно было бы назвать массовой, если бы сам термин не был скомпрометирован идеологическими злоупотреблениями. И это желание артиста совершенно естественно и понятно.

 

Вы поместили в своей книге в качестве приложения сокращённую версию Вашего доклада на первом Всесоюзном семинаре по проблемам самодеятельной песни в Петушках (май 1967 года). Надеюсь, Володя, Вы не обидитесь из-за нескольких размышлений вслух – со стороны и из другого века. Я ведь ничего не знал ни о съезде, ни о Вас в те времена, следовательно, на моих сегодняшних впечатлениях нет тени анахронизма. Значение того давнего события, Ваша выдающаяся роль в нём и в том, что последовало, неоспоримо. Российская культура в долгу перед Вами. Это великолепно засвидетельствовано в Предисловии, специально написанном для Вашей книги выдающимся бардом Александром Городницким, стоявшим у самых истоков «гитарного движения».

 

Интереснейший исторический документ Ваш доклад, Володя! Вы его замечательно назвали «Музыка и слово». Очень точно, ибо в балансе между этими двумя началами выражается одно из основных различий между бардовской и «советской» песней.

 

Существует распространённое мнение, что музыка и слово в песне должны звучать «в унисон». Это, кстати, частый случай в песнях-одах, песнях-гимнах. Вы высказываете и обосновываете глубокую мысль, что художественное единство в песне может достигаться и противопоставлением, контрапунктом музыки и слова.

 

Но есть, Володя, в Вашем докладе вещи, которые меня тревожат и которые представляются пережитками именно советского (на сей раз без кавычек) стиля мышления.

 

Сама идея наложения организации на стихийное, и очаровательное как раз своей стихийностью самовыражение представляется мне противоречивой. Нужна ли птице клетка, пусть даже её научат в этой клетке петь лучше («больше заботы о точности музыкального выражения, меньше банальности, общих мест, избитости»)? Не вносите ли Вы чужой огонь в Храм? Всё это отдаёт литературными студиями, смысла которых, я признаться, никогда не понимал. Для чего талантливым людям сбиваться в толпу? Не знаю. Сочинители сочиняют, в конце концов, не друг для друга, но для своих слушателей, читателей, которые по тем или иным причинам не сочиняют сами. Таковых, к счастью, (здесь мне вспомнился пушкинский «Моцарт и Сальери») большинство.

 

Здесь можно также поразмышлять о соотношении профессионализма и дилетантства. Как злостный дилетант отношусь к профессионалам с огромным уважением. Устойчивость, воспроизводимость – одна из главных черт профессионального искусства. При всех бесконечных нюансах исполнения сложнейший, огромный звуковой мир, скажем, Пятой Симфонии Малера, фиксирован для потомков партитурой. С другой стороны в дилетантстве есть отмеченное выше очарование спонтанности, непосредственности… Не оттого ли так ценили современники импровизации великих мастеров? Имеется множество отзывов о необычайных импровизациях Бетховена, когда его фантазия изливалась свободно, без сдерживающего влияния нотной бумаги. Композитор превращался на это время в дилетанта… Мне, кстати, кажется, что бетховенская Фантазия для оркестра, хора и фортепиано соч. 80 в определённой степени является дошедшей до нас импровизацией, огромным бисом к знаменитой «академии» 1808 года (на этом концерте партия фортепиано большей частью импровизировалась).

 

К сожалению, лексика и часто наставительный тон Вашего выступления порою напоминают установочные доклады комсомольских и партийных секретарей. Иногда это срывается в прямые «совьетизмы»:

 

«Товарищи, сколько можно заниматься абстракцией? Абстракция хороша, как временное явление. Анализ литературной стороны этих песен, конечно, тоже полезен. Но нужен и синтез!»…

 

«Наше слово гордое товарищ»… Хорошо, что в аудитории не было Вашего кумира Бродского! При (выразимся мягко) непосредственности его поведения, он немедленно бы реагировал скандалом на такое обращение. «Сколько можно заниматься абстракцией?» – ну, это, как будто Никита Сергеевич в Манеже говорит. Пишу это всё, конечно, без малейшего желания обидеть. Давние дела. Но не объясняется ли, хотя бы частично, резкость Вашей позиции в отношении «советской» песни тем, что Вы до сих пор изгоняете из себя засевшего где-то глубоко внутри коммунистического беса? У меня много грехов, много речевых изъянов (русский язык не был начальным языком моей Мамы, тем более бабушки), но обратиться к аудитории вот так – «Товарищи!» – я физиологически не мог. Не оттого ли мне легче даже и со стихами песни «Широка страна моя родная»? О музыке Дунаевского наши мнения, кажется, близки.

 

При всём том есть в Докладе настоящие откровения, пророчества:

 

«Если у песни недостаточный эстетический каркас, если отсутствует крепко сделанная точная (и со свежинкой всё-таки) мелодия, естественный опрятный аккомпанемент, то она эмоционально приедается и быстрее сходит с круга. Из-за этого, в общем-то, я не меньше уважаю и люблю песни бардов, они в целом – публицистика, они похожи на солдат, которые, сделав своё дело, совершив подвиг, уходят в отставку или, если хотите, умирают. Если бы вашим песням, уже отслужившим, ставили бы памятники, то на них можно было бы написать, что "эта песня погибла смертью храбрых"».

 

Прекрасно сказано. «Эта песня погибла смертью храбрых» – для меня о Галиче. Мир, земной поклон и благодарность ему.

Думаю, Вы оказались правы и в следующем печальном пророчестве:

 

«Вы работаете на износ. Вы не создаёте, по-видимому, ценностей на столетия, на десятилетия. Для историков будущего они скажут очень многое. Но их бытование в жизни, во времени ограничено».

 

Грустно жить на этом свете, господа…

 

Спасибо, Володя, за эту беседу. Надеюсь, мы продолжим наши дискуссии – но уже не на бумаге, а в живом общении.

 

И вот стихотворение, написанное к Вашему юбилею. К какому – не скажу. Все равно не поверят.

 

***

Ликуйте, бардоменестрели,

Володя Фрумкин – ваш Растрелли,

Он вам возвёл нетленный град,

Не склеп безмозглый Мавзолея. –

А Время тем живей, чем злее,

И Песня – выше всех наград.

Нет, не на дне коньячной рюмки,

(Прости, что рифма не свежа) –

В Тебе всех музык правда, Фрумкин!

Цвети, высокая Душа,

Отведай счастья и печали,

Гитары рыцарь – не болей! –

Чтоб наши внуки отмечали

Твой стодвадцатый юбилей!

 

1 ноября 2004 г., Johnstown

 

[1] К сожалению, в результате грубого журналистского произвола Науму Григорьевичу приписано утверждение о самоубийстве Дунаевского, о чём он не писал, и писать не мог. – Б.К.

[2] См. Alan Walker, Franz Liszt, vol.2, The Weimar Years, 1848-1861, Cornell University Press, Ithaca, New York 1993, p. 329.

К содержанию           |          Все поэты

 

В.Ф.:

 

Борис, Борис! всё пред тобой трепещет...

А между тем отшельник в тёмной келье

Здесь на тебя донос ужасный пишет...

Александр Пушкин

 

Дорогой Боря,

 

Включённое Вами в реплику проникновенное стихотворение о  бардах, которые «...казались сквозняками/ В кромешной затхлости тюрьмы,/ Свободы нежными ростками...», едва не погасило мой бойцовский пыл: я бы и сам такое сказал, если б только умел... Попытаюсь всё же собраться с духом и вновь выйти на ринг – но не для того, чтобы отразить все Ваши апперкоты,  свинги и хуки:  я просто не в состоянии угнаться за Вашей прихотливой мыслью, петляющей по тропкам  многочисленных ассоциаций. Поэтому, завершая наш дружеский матч, я коснусь только двух тем, обещанных в конце моей предыдущей реплики.

 

1.

 

«Надо ли, необходимо ли остро противопоставлять неофициальную авторскую песню песне профессиональной?» – спрашивали Вы в своём очерке  «Прощание с песней». И в первой реплике нашего диалога добавили:  «Искусство по сути своей едино».

 

Знакомы мне эти мотивы, Боря.  Сам их пел, сам так думал и говорил,  пока жизнь не научила думать иначе, пока на собственной шкуре не убедился, что «в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань».   Первый сеанс шоковой терапии я получил 20 октября 1965 года на первом абонементном вечере самодеятельной песни в клубе «Восток» при ленинградском Доме культуры пищевиков.  Руководство ДК, после консультаций с более высоким начальством, разрешило этот цикл при условии, что в вечерах на паритетных началах будут участвовать профессиональные песенники. Вести  концерты-дискуссии (в зале на 900 мест) предложили мне, и я пригласил выступить во втором отделении своего давнего приятеля Андрея Петрова.

 

«Нам хотелось бы слить воедино... две песенные культуры, которые до сих пор существовали и развивались параллельно, – говорил я, сидя за столиком на сцене рядом с Андреем и поэтом Львом Куклиным. – Мне вспоминается почему-то такое сравнение: торжественное открытие канала, который соединяет две реки... Вынимается последний кубометр земли... и реки благодарно сливаются вместе. Правда, бывают два способа: либо взорвать перемычку, либо вынуть оттуда последний оставшийся кубометр. Нам хотелось бы надеяться на мирный способ. Цель этих вечеров будет достигнута, если и те, и другие, – и профессиональные, и самодеятельные авторы, – почерпнут для себя много нового и свежего. В этом случае не останутся в накладе и зрители». (цитирую по книге Александра Городницкого «И вблизи и вдали». Расшифровка магнитофоной записи была сделана старейшим энтузиастом самодеятельной песни Н.Ф. Курчевым).

 

Мирного слияния не произошло. Зрители, среди которых преобладала научно-техническая молодёжь, как оказалось, намного опередили меня  в понимании сложившейся к тому времени песенной ситуации. Композиция вечера вызвала у них неподдельное изумление...

 

В первом отделении выступили скромно одетые и столь же скромно державшиеся барды – москвич Александр Дулов и ленинградцы Борис Полоскин, Евгений Клячкин, Валентин Вихорев, Виталий Сейнов и Валерий Сачковский. Публика принимала их очень тепло, порой – бурно и шумно, как истинно «своих». Но когда пришло время обменяться впечатлениями – замолчала, стушевалась. Выручили профессионалы – Куклин и Петров. Последний сообщил залу, что песни самодеятельных авторов слушает впервые. «Раньше слушал только песни Булата Окуджавы и Новеллы Матвеевой, – продолжал Андрей. – У Окуджавы прекрасные стихи, а музыка – малоинтересна. Интонации его песен идут от блатных песенок...».

 

Андрей говорил уверенно и авторитетно, очевидно, предвкушая тот фейерверк, который он подготовил для второго отделения. Контраст и на самом деле вышел разительный. Композитор явился на песенный поединок с дилетантами в сопровождении целой свиты оруженосцев. Его песни исполняли лучшие эстрадные певцы, которым аккомпанировал Ленинградский Концертный Оркестр под управлением Анатолия Бадхена. Когда всё это отзвучало, публику словно подменили. Зрители заговорили, и как! Радиоинженер Михаил Дмитрук:

 

– Вот композитор Петров говорил, что есть разрыв между официальной и самодеятельной песней. В чем же всё-таки разрыв? В том, что, по-моему, в официально пропагандируемой песне нет права на конфликт, на переживания. Какой там конфликт? Единственный, который бывает – это: он уехал, она осталась. Или наоборот: она уехала, он остался. И чем (аплодисменты, шум) разрешаются эти конфликты? – Скоро приедет! (Шум).

 

– Товарищи, где ваше чувство меры? – прочитали мы  в одной из  анкеток, розданных слушателям до начала концерта. – Две половины вашего концерта не стыкуются. Публика смеётся над вами. Нельзя путать настоящие песни с большим подтекстом – с песнями эстрады.

 

– В дальнейшем не сочетать эстраду с самодеятельными песнями... Сравнение – увы – не в пользу эстрады. Ей не хватает искренности и непосредственности.

 

–  Уважаемый музыковед Фрумкин! И вы серьезно можете говорить о тех и этих песнях? Это же несовместимо! Вы же умный человек, неужели вам не стыдно этого контраста? Да, были и во втором отделении неплохие песни (хотя они и исполнялись манерно), но, в общем, – тягостное впечатление.

 

Вот так. Не в бровь, а в глаз. А я-то хотел как лучше, пригласил для сопоставления с бардами молодого композитора новой волны, автора мелодически свежих и ярких песен, в которых и слова были свежее и интереснее, особенно те, что написали для Андрея Геннадий Шпаликов и Григорий Поженян...

 

Столь же чётко различали грань между советской эстрадой и свободной гитарной песней другие аудитории, которым я демонстрировал две музыкальные интерпретации пяти песен Окуджавы. Одна принадлежала самому поэту, другая – прославленному песеннику Матвею Блантеру. Матвей Исаакович так объяснил мне (в августе 1965 года), зачем он затеял этот эксперимент: «Молодёжь отворачивается от наших песен, потому что её не удовлетворяют слова. Они стандартны, неинтересны. Не волнуют. Нам нужна поэзия более высокого класса. Окуджава – настоящий, большой поэт. Но он зря поёт свои стихи... Я знаю, что вы благоволите к этим самым бардам, они талантливые литераторы, но зачем же музыку сочиняют? Нигде не учились, консерваторий не кончали... Я специально выбрал те стихи Булата, которые уже поются с его мелодиями. Вот увидите – всем всё станет ясно!».

 

Прошло два года, цикл был закончен, издан и выпущен на пластинке – и стало ясно, что эксперимент не удался. Всю свою жизнь  композитор имел дело с лишёнными подтекста однолинейными, одномерными стихами. Взявшись за поэзию Окуджавы, Блантер не понял того, что открылось в ней его коллеге Исааку Шварцу: «Сталина только что вынесли из мавзолея, и вроде что-то забрезжило, и вроде легче стало дышать, и знаменитые вечера проходили в Политехническом, и дискуссии разные разрешены... Вот тут и появились песни Булата. Чрезвычайно лиричные, но как бы... двусмысленные. Со скрытым смыслом и даже смыслами». (И. Шварц, «Мы были как братья», в кн. «Встречи в зале ожидания. Воспоминания о Булате», «Деком», 2004).

 

Блантер этих скрытых смыслов, как видно, не заметил и музыкой  своей озвучил и  усилил (в четырёх из пяти песен) внешний слой стиха, заглушив то, что таилось в глубине, тогда как мелодии Булата  выявляют как раз глубинный смысл песни. Окуджава считал, что из всех композиторов-профессионалов, обращавшихся к его поэзии, только Шварцу удалось передать интонацию его стиха. Для Вас «сотрудничество Окуджавы и Шварца, давшее нам прекрасные образцы профессионально-авторской песни»,  служит подтверждением того, что «оба эти явления стали, в конце концов, даже и сливаться»  («Прощание с песней»). Нет, дорогой Боря! Успех этого сотрудничества не может служить примером воображаемого Вами слияния. Во-первых, потому, что Шварц выступал в этом содружестве отнюдь не в качестве типичного советского композитора-песенника.  Он, в отличие от Блантера и его коллег по песенному цеху, презиравших музыкальное обрамление «гитарной поэзии», высоко ценил природную музыкальность Булата, находил в его песнях «прекрасный мелодизм» и, сочиняя на его слова, неизменно прислушивался к мнению поэта. Во-вторых,  Шварц писал музыку только на те стихи Окуджавы, которые были предназначены для кино. Он ни разу не пытался интерпретировать самостоятельные, «не прикладные»  стихотворения Окуджавы, а однажды, сочинив очередную кинопесню («После дождичка небеса просторны..»),  честно и бескорыстно отказался от своей музыки  в пользу мелодии  Булата: «Я поднял обе руки:  его мелодия была лучше, точнее».

Желая во что бы то ни стало доказать мне «связь двух ветвей песенного искусства», Вы  задаёте каверзный вопрос: «А вот это: «Сырая тяжесть сапога/Роса на карабине» (Дулов-Жданов) не перекликается ли с «Геологами» Пахмутовой (стихи Добронравова и Гребенникова)? «А я еду, а я еду за туманом/ За туманом и за запахом тайги» (Кукин) с пахмутовской «Главное ребята сердцем не стареть?»  (стихи тех же авторов)… Отвечаю:  перекликается – но только тематически. На сходстве тем перекличка заканчивается. И начинаются различия,  которых Вы, как ни странно, не заметили. А вот советские редакторы  улавливали их мгновенно.

 

Середина 60-х. Звонок из ленинградского филиала издательства «Музыка»: «У нас тут возникли вопросы по поводу сборника «Спутник туриста», который вы нам рекомендовали напечатать. Не можете ли прийти?». Прихожу. Директор Максимовский и главный редактор Коловский кладут передо мной рукопись сборника. «Нас сильно смущает песня «Сырая тяжесть сапога». Мрачноватая она.  «Письма не жди, письма не жди... Идут дожди, одни дожди... И десять лет, и двадцать лет, и нет конца и края...». Понимаете, гнетущая беспросветность. Но даже  не это главное...». «Что же?» – спрашиваю.  «А то, что мы не понимаем, кто там идёт по тайге». «Как кто? Геологи, наверно». «Гм, геологи... А не беглые ли это зэки? И безысходность отсюда, и карабин...».

 

Стыдно сказать, но не знал я тогда, что карабин – это  не только «облегчённая короткоствольная винтовка» (Ожегов), но и «механическая зацепка, зажим». Ну, не довелось мне быть ни альпинистом, ни скалолазом, ни спелеологом... Иначе бы в минуту отвёл подозрение от песни.  А так пришлось распинаться, что никаких там зэков нет, никому никогда такое и в голову не приходило, ни мне, ни моим друзьям по клубу «Восток» и московскому КСП, ни даже начальству Домов культуры, где проходят концерты самодеятельных авторов! Никаких-таких зэков там нет и в помине! Уговорил. Но только после того, как решили изменить название: вместо «Тайга» стало «Песня изыскателей»... (А вот «Над Канадой» Городницкого отстоять не смог.  Сколько ни объяснял, ни уговаривал – слышал в ответ одно: «Да, любовь к родине здесь есть, но ситуация не типична: как советский человек мог оказаться в Канаде?»)...

 

А теперь, Боря, вспомните «перекликающихся» с песней Дулова-Жданова «Геологов» Пахмутовой-Добронравова-Гребенникова. Слово за словом. Правильная песня про правильных людей. Им трудно, но – ни мрака, ни сомнений, ни жалоб. Только мужество и твёрдость: «Держись, геолог, крепись, геолог, – /Ты ветра и солнца брат... Будь отважен, мой друг, и спокоен,/ Не ищи проторённых путей...». Да и  природа иная, другой пейзаж,  другие краски. Синева небес, чистота студёной волны, солнце – палящее, правда, но всё же лучше оно, чем «одни дожди четвёртую неделю», от которых тяжелеют сапоги, и садится психика. А вся песня – идеальный портрет молодых строителей  коммунизма образца 1959 года. Ни единого тёмного пятнышка, ни одной червоточинки. Стопроцентный, беспримесный конформизм. Как и в другом творении тех же авторов – «Главное, ребята, сердцем не стареть». Ума не приложу, что Вам там могло напомнить о кукинской «За туманом», рефлексирующий герой которой  будто с луны свалился и в глаза не видел советских газет, не слышал бодрых советских песен. Кто он? Не умеющий жить «законченный чудак»,  у которого – ни кола, ни двора, только память, грусть да невозвращённые долги, но он почему-то гоняется за туманом, мечтами и запахом тайги, тогда как другие люди, которым тоже не сладко, «сосланы делами» и едут за деньгами, «погибая от обиды, от тоски...». Ему бы, горемыке, поучиться у Пахмутовой со товарищи, коллективный герой которых едет «в край таёжный... /Чтобы все богатства взять из под земли». И не для себя, конечно, взять  – для страны, для народа!

 

А начало какое у Кукина! – «Понимаешь, это странно, очень странно...». Боря!  Буду благодарен, если Вы укажете мне хоть одну советскую песню, которая начиналась бы так обезоруживающе просто, доверительно, тепло. Жаль, нет у меня под рукой варианта «За туманом», прозвучавшего по волнам Ленинградского радио. Умелый редактор ловко отретушировал текст – и песня стала более или менее приемлемой. Я уже не помню, как он управился  со  строчками про людей (наших! советских!), которые у Кукина «погибают от обиды, от тоски», но зато прямо-таки вижу  ироническую улыбку Юры,  рассказывающего о том, как его уговорили заменить «Люди сосланы делами» на «посланы», чтобы избежать нежелательных ассоциаций...

 

Борис! Не хочу Вас пугать и расстраивать, но у Вас появился ещё один   оппонент, и притом – помощнее меня. Пока мы с Вами обмениваемся импровизационными репликами о сходствах и различиях между  двумя ветвями российской песенной культуры, «...отшельник в тёмной келье...»  пишет – не донос, слава Б-гу! – фундаментальное исследование на эту тему. Оно уже, собственно, написано: молодой (и, поверьте, очень талантливый) американский филолог Рейчел Слэйман-Платонова защитила в Гарварде докторскую диссертацию и теперь превращает её в книгу. Кое-что в её работе (метод анализа, выводы) напомнило мне статью Владимира Новикова «Авторская песня как поэзия сопротивления» («Вестник», №290, 2002) которая вдохновила Вас на очерк «Прощание с песней», который, в свою очередь, вдохновил меня на этот диалог с Вами. Новиков сравнивает там «Наследники Сталина» Евтушенко с «Песенкой про Чёрного кота» Окуджавы и «Балладу о штрафном батальоне» того же Евтушенко с песней Высоцкого «Штрафные батальоны». Вывод автора статьи: «Разница здесь... – не столько в степени информационной откровенности, сколько в степени внутренней личностной свободы пишущего».

Боря, согласны ли Вы в этом пункте с Новиковым? И если согласны, то почему не всегда ощущаете эту разницу, сравнивая песни профессионалов, сочинявшиеся с установкой на прохождение через инстанции, и  песни,  которые рождались по велению души и сердца и предназначались для близких друзей? Помните, как об этом сказано у Булата? – «Хожу я и песенку слушаю, / Она шевельнулась во мне...». А ведь у Вас есть уникальные данные, позволяющие стать экспертом в этом деле и безошибочно определять, как создавалась песня – с внутренним редактором в печёнке или без оного... Вообразите:  Ваш поэтический талант помогает Вам  почувствовать степень художнической свободы, а дар математика – выразить её в  убедительной и изящной формуле... Но нет: вышколенный конь из государственной конюшни (комсомольский шлягер «Главное, ребята, сердцем не стареть») и трепетная лань (монолог гоняющегося за туманом чуткого и ранимого молодого интеллигента) – весело бегут у Вас в одной упряжке и «перекликаются» друг с другом мирным ржанием... почему бы и нет: «Искусство по сути своей едино»...

 

2.

 

Вот и наследие Шостаковича Вы воспринимаете как единое и неделимое, Вас не очень-то интересует, как рождались на свет его сочинения, из внутренней потребности или под давлением обстоятельств. Вас занимает конечный результат, который для Вас всегда одинаково высок, ибо «музыка брала своё». Цитирую:

 

«Что чувствовал великий мастер, создавая упомянутые Вами произведения «соцреализма», мне знать не дано. Внутренний мир любого человека загадка, а такого огромного таланта и вовсе. Подозреваю, что радости в сочинении  верноподданнических кантат было мало. Но, видимо,  музыка брала своё».

 

Помните, Боря, череду трескучих юбилейных торжеств по поводу 50-летия советской власти  и её различных институтов? Одно из них, чуть ли не самое смешное, было посвящено полувековому юбилею славной советской милиции. К этой дате композитор Д.Д. Шостакович сочинил марш для симфонического оркестра. Как Вы думаете, очень хотелось ему писать этот марш? Вряд ли. Но – положение обязывало. В 1960 году Дмитрий Дмитриевич вступил в ряды КПСС.  Точнее будет сказать – его туда втолкнули. Сопротивлялся, как мог. Даже сбежал из столицы в Питер и остановился, никем не замеченный, не в «Европейской», как всегда, а у сестры Марии.

 

«29 июня рано утром Дмитрий Дмитриевич позвонил мне и попросил немедленно прийти к нему, – вспоминает близкий друг Шостаковича И.Д. Гликман. – ... меня поразило страдальческое выражение его лица, растерянность и смятение…он... бессильно опустился на кровать и принялся плакать, плакать громко, в голос. Я со страхом подумал, что с ним или с его близкими произошло большое несчастье. На мои вопросы он сквозь слёзы невнятно произносил: «Они давно преследуют меня, гоняются за мной…»... Он был в тяжёлой истерике... Примерно час спустя, Дмитрий Дмитриевич, взяв себя в руки, начал мне рассказывать о том, что с ним случилось некоторое время тому назад в Москве. Там было решено, по инициативе Хрущёва, сделать его председателем Союза композиторов РСФСР, а чтобы занять этот пост, ему необходимо было вступить в партию. «Поспелов всячески уговаривал меня вступить в партию…, а я, как мог, отказывался от такой чести, ссылался на свою религиозность. Я был совершенно измотан этим разговором. При второй встрече с Поспеловым он снова прижимал меня к стенке. Нервы мои не выдержали, и я сдался. В Союзе композиторов сразу узнали о результате переговоров с Поспеловым и кое-кто успел состряпать заявление, которое я должен, как попугай, произнести на собрании. Так знай: я твёрдо решил на собрание не являться. Я тайком приехал в Ленинград, поселился у сестры, чтобы скрыться от своих мучителей. Мне всё кажется, что они одумаются, пожалеют меня и оставят в покое. А если это не произойдёт, то я буду сидеть взаперти. Но вот вчера вечером прибыли телеграммы с требованием моего приезда. Так знай, что я не поеду. Меня могут привести в Москву только силком, понимаешь, только силком».

 

1 июля Шостакович неожиданно приехал к Исааку Давидовичу на дачу в Зеленогорск. «Дмитрий Дмитриевич выглядел измученным, вероятно, после бессонной ночи... Едва переступив порог нашей хижины, сказал: «Извини, что так поздно. Но мне захотелось поскорее увидеть тебя и разделить с тобой мою тощищу». Я тогда не знал, что эту грызущую его «тощищу» он через несколько недель изольёт в музыке Восьмого квартета. Дмитрий Дмитриевич говорил тогда о могуществе судьбы и процитировал строку из пушкинских «Цыган» – «И от судеб защиты нет». Слушая его, я вдруг с грустью подумал, не склонен ли он покориться судьбе, сознавая невозможность сразиться с ней и победить её. К сожалению, так и случилось. Собрание, походившее на трагифарс, было организовано вторично, и Дмитрий Дмитриевич, сгорая от стыда, зачитал сочинённое для него заявление о приёме в партию».

 

Что чувствовал Шостакович, сочиняя Восьмой квартет, мы с Вами могли догадаться и без этого свидетельства. Я процитировал Гликмана, чтобы напомнить Вам, какие чувства испытывал композитор по отношению к власти, которую обязан был восхвалять. Где-то в конце 60-х я познакомил Дмитрия Дмитриевича с записью бардовских песен. Дело было в Доме творчества композиторов в Репино, под Ленинградом, я  жил тогда в двух шагах от Шостаковича, в соседнем коттедже, но кассету передал через его любимого ученика Вениамина Баснера. Чтобы не подвергать Маэстро излишним волнениям и страхам. Самое сильное впечатление произвела на него песня Юза Алешковского «Товарищ Сталин, вы большой учёный». «Глаза его загорелись, – рассказывал Веня. –  «Эх, свою бы музыку написать на эти слова... Да куда там...». Ему пришлось писать другую музыку:  песню о Ленине к 100-летию вождя на слова Долматовского и уже упомянутый мной марш к 50-летию милиции...

 

Брала ли музыка своё, когда он принимался за такие опусы? Поднимались ли они до уровня сочинений, написанных по велению сердца? Не знаю, как Вы отвечаете на второй из этих вопросов. Зато понял из Ваших комментариев следующее: песенно-маршевую музыку Шостаковича Вы априорно ставите выше сочинений, которые писались завзятыми мастерами массового жанра. В частности – А.В. Александровым: «Да и с самим гимном не всё так просто. На месте Александрова мог легко оказаться Шостакович, или Хачатурян или оба они. На конкурс, если верить Волкову,  были представлены их версии по отдельности, плюс совместная (!). Более того, мне приходилось слышать, что именно Шостакович вписал в александровский гимн небольшой контрапункт тромбонов – я, кстати, всегда удивлялся подсознательно этому месту. Оно как-то выделялось в музыке».

 

Контрапункт тромбонов, говорят, был вписан после того, как Лучший Друг Советских Музыкантов, одобрив версию Александрова, пробурчал: «Басов маловато!».  Но это так, к слову. Главное в рассказанной Вами истории –  мысль о том, что Шостакович и Хачатурян – по отдельности, а также  вместе,  в творческом тандеме – наверняка создали нечто лучшее, но, по несчастью, их версии отвергли. Боря, не обольщайтесь. А лучше вспомните марш Шостаковича из кинофильма «Встреча на Эльбе», о котором Вы пишете так: «В русло сталинской борьбы за мир вполне впадала великолепная песня великого композитора «Ветер мира колышет знамёна побед». Вспомнили?  Пропели про себя?  А теперь вспомните довоенную  песню Александрова о Сталине на слова С. Алымова: «Много песен поёт наш советский народ/ Над полями, лесами густыми/.  В каждой песне звучит, в каждой песне живёт/ Всенародное Сталина имя». Песни похожи, как родные сёстры. Особенно ритмически, но мелодически тоже. При всей моей любви к Шостаковичу и скептическому отношению к композиторскому дару Александрова, я не могу сказать, что гений Шостаковича приподнял эту песню над средним уровнем советских песнопений в характере медленного, величественного марша.   Интересно, обратили ли Вы внимание на то, что в симфонической и камерной музыке Шостаковича, написанной «для себя», марши звучат совсем не так,  как в его «музыкальных приношениях» режиму? Они какие-то странные, угловатые, недобрые, порой – неумолимые и жуткие, как шествие сеющих смерть механических чудовищ. Не были ли для него марши символом той грубой, безжалостной силы, которую ему приходилось воспевать в своих «официальных» опусах? Для этих последних он выработал особый набор музыкальных средств и приёмов: «всамделишные», без «остраняющего» подтекста торжественные марши,  неторопливые пасторальные мелодии в безмятежном мажоре  (непременно с опеванием квинты – пятой ступени лада: у меня об этом была студенческая работа, в которой я анализировал мелодический язык оратории «Песнь о лесах»),  прозрачные, «весенние» гармонии, высокие регистры деревянных духовых, скрипок, женских и детских голосов... Краски, разлитые в этих сочинениях Шостаковича,  хоть и богаче, и ярче, но всё же напоминают иногда сочащиеся счастьем соцреалистические  полотна тех лет, получавшие Сталинские премии и  заполнявшие наше тусклое советское пространство.

 

Лет 15 назад в Вашингтон приехал московский художник, работающий в стиле соц-арт, и показал в редакции «Голоса Америки» видео своей то ли «инсталляции»,  то ли «хеппенинга». На экране разворачивалась многолюдная церемония свадьбы, устроенная в метро «Площадь революции», все участники которой, включая невесту, были настоящими, а женихом служила скульптура мужественного советского рабочего. Под радостные крики  толпы невесту подсадили на пьедестал, где она, наконец, смогла  обнять и поцеловать своего суженого... «Понимаете, Владимир, – объяснял мне автор   хеппенинга во время интервью –  я хочу влюбить новых россиян  в искусство соцреализма и спасти его от забвения, оно  ведь по-своему талантливо и ценно, во всяком случае – ничуть не хуже того, что  было под спудом в советской России!  Всё это – разные ветви единого русского искусства...».  Я сильно загрустил после всего увиденного и услышанного – и вспомнил большую выставку Петра Кончаловского в Москве, на которую попал после обильного правительственного приёма в Кремле по случаю Съезда композиторов. Шёл от зала  к залу и радовался за покойного художника:  так бледно, так невыразительно начал свой творческий путь, а как расцвёл, какие яркие, смелые, самобытные полотна создал! И только в последний момент понял я свою ошибку:  будучи изрядно под мухой после приёма, я перепутал вход с выходом и начал осмотр экспозиции с конца, не обращая внимания на то, что двигаюсь не с потоком посетителей, а против... Пошёл опять, теперь уже, как надо. И с каждой минутой всё больше и больше мрачнел. Как начинал Кончаловский! И во что превратился –  в завзятого соцреалиста, отпетого конформиста. Не выдюжил художник, не устоял, одолел его тоталитарный монстр. Разрезанное, разорванное творчество, никакого единства в нём, ни внешнего, ни внутреннего.

 

А мне предлагают поверить в то, что многострадальная культура тоталитарной России была лугом, где мирно паслись кони и  трепетные лани, волки и овцы, решетниковы и петровы-водкины, лактионовы и  фальки. Хотел бы поверить, но – не получается. Сейчас Вы меня снова упрекнёте в том, что я ввожу тяжелую артиллерию, прикрываюсь авторитетами. Но очень уж подходят здесь следующие слова:

«Соцреалистический китч по прошествии времени может казаться забавным, но его скрытое содержание – рабство. Рабское состояние сотворившего картину художника, стремление ввергнуть в рабское состояние соблазнительной лживой картинкой  наивного зрителя». (Лев Лосев, из литературного комментария о книге:  Frances Sounders, «The cultural Cold War: CIA and the world of arts and letters». «Голос Америки». 25 июня 2003 года).

 

Суть наших расхождений в том, что мы по-разному видим масштабы ущерба, который нанесла культуре идеология, добившаяся тотальной власти над обществом. Не хочется Вам отдавать проклятому режиму  полюбившихся песен.  И потому – не хочется  признавать очевидного интонационного сдвига, который произошёл в стране в 60-е годы. Забыли, как изменилась звуковая атмосфера державы во время хрущёвской оттепели? И разве не поэты-певцы, творившие вне государственной системы отбора и распространения песен,  первыми нащупали новую, более человечную интонацию, интуитивно обратившись к тем пластам русской и зарубежной  мелодики, которых сторонилась  официальная песня? Вы цитируете фрагмент из моей книги «Певцы и вожди» и, с  обидой за любимые «лирические песни профессиональных композиторов», замечаете: «Никакой государственности, омертвелости в них не нахожу». Хорошо, пусть не  омертвелость – тут я имел в виду главным образом интонацию официальной речи, то, как фальшиво и пафосно звучали в послевоенные годы  дикторы,  докладчики, газетные статьи. Что же до советских эстрадных песен (включая лирические), то в их тоне есть для меня какая-то навязчивая заданность, следование некоему неписанному канону: вот так  принято у нас петь о городских влюблённых, так – о деревенских, так – о Родине  (непременно с большой буквы!), так – о родной природе, так – о комсомольской романтике, о целине, о БАМе, о геологах...  Мелодии – диву даёшься, насколько они красивы, как совершенны по форме, как легко ложатся на слух и запоминаются. А вот не хватает им  неподдельной искренности, непосредственности. И в самих песнях, и в том, как их исполняли  эстрадные певцы, было что-то «китчевое», некая условность, нарочитость, как будто перед тобой – не подлинное чувство,  а его (порой едва заметная) имитация. Помните, какой фурор произвели у нас гастроли Ива Монтана?  Какой свежестью и свободой повеяло от этих песен,  какими яркими показались нам их сюжеты, какими естественными и изящными – их мелодии!

С такой же подлинной, не симулируемой искренностью я хочу поблагодарить Вас за то, что позволили втянуть себя в этот разговор и  вели свою «партию»  интеллигентным и дружеским тоном,  перемежая прозу  добрыми, проникающими в сердце стихами...

 

К содержанию           |          Все поэты

 

Б.К.:

 

Володя, спасибо. И опять Ваша реплика, лучше сказать эссе, вызывает множество воспоминаний и ассоциаций. Но на сей раз придержу моих вороных, дабы не исчерпали мы терпение читателя, если таковой ещё остался в конце нашего марафона. Остановлюсь только в телеграфном стиле на нескольких Ваших пассажах, меня удививших.

 

1. И в книге и сейчас Вы упоминаете невольное «соревнование» между гитарной и профессиональной песней на организованном Вами вечере в 1965 г. Результат доставляет Вам понятное эмоциональное удовлетворение и я этому рад. Но замечу, что единичный эксперимент доказательным не является. А эксперимент, о котором мы говорим, вдобавок не поставлен корректно. Надо иметь в виду время, аудиторию, её настроение. Всё, что витало тогда в воздухе. «Научно-техническая молодёжь» принимала бардов, как «истинно «своих»» пишете Вы. Я помню те годы и перед моими глазами Ваша аудитория, разлитое в ней пьянящее, такое новое, свежее ощущение свободы. Самодеятельные певцы олицетворяли эту свободу самовыражением, наконец-то, не санкционированным властью. Не так уж и важно оказывалось, насколько хороши были песни сами по себе. Они были свои! В другой аудитории, в другое время результат может быть иным. Попробуйте угостить бардами молодёжь, настроившуюся на какую-нибудь из модных групп кривляющихся хрипунов, и я не поручусь за физическую безопасность наших дорогих менестрелей. В скобках: я не поклонник творчества Петрова, включая его песни. Володя, заключённый в некоторых песнях бардов скрытый протест, ещё важнее новизна самовыражения освободившегося внутренне человека резонировали в те давние годы. Всё это заслуживает самого глубокого уважения. Но время – строгий, пожалуй, безжалостный судья. Сегодняшнее поколение этих намёков, тогдашней новизны не понимает (за исключением книжного знания молодых докторантов – об этом ниже) и выживает только художественное начало, если оно было. И музыка, пересекающая языковые барьеры, здесь почти всегда перевешивает слово. Недаром, например, некоторые классические оперы имеют постоянный успех, несмотря на кошмарные либретто.

 

2. «Типичный советский композитор-песенник». Володя, дорогой мой, как у Вас рука поднялась написать такое? Кто это «типичный» – Блантер, Дунаевский, Покрассы, Новиков, Мокроусов, Соловьёв-Седой…? У каждого из этих мастеров своё неповторимое лицо, яркая музыкальная индивидуальность. Удивительно, куда может завести полемический жар.

 

3. В обсуждении песен Кукина, Дулова (прекрасные барды!) и Пахмутовой я снова порадовался Вашей энергии, могучему crescendo. Похоже, именно Вы хотите мне что-то доказать «во что бы то ни стало», я же рассматриваю наш совместный опус именно, как диалог. Не первый уже раз Вы упрекаете меня в том, что я не вижу нечто, мгновенно замеченное советским редактором. Принимаю упрёк. Возможно, именно из-за этой неспособности в советских редакторах (математика не в счёт) не ходил. «В одну телегу впрячь не можно» – похоже, «советские» песни Вы считаете ломовыми лошадьми, а бардовские – «трепетными ланями». Не слишком ли просто? Это «Тёмная ночь» ломовая лошадь? А если принять на мгновенье Вашу странную классификацию, то отвечу: запрягал – лично и неоднократно. На многих конференциях, где мы пели ночи напролёт вперемежку и бардов и «типичных советских композиторов-песенников». Никак Вы не сможете стряхнуть с себя  липкие советские лапы и посмотреть на песни попросту. Может быть, Вам не достаёт здесь именно той внутренней свободы, о которой Вы так горячо пишете? Не вижу ничего ужасного в словах «Я уехала в знойные степи,/ Ты ушел на разведку в тайгу». Перекликается с классическим «Дан приказ тебе на запад,/Мне в другую сторону» (по-особенному звучало это когда-то для «отъезжантов»). У Кукина стихи тоньше, персональнее, это верно. И, конечно, интеллигентнее, свободнее, протестнее отправляться в тайгу за её запахами, чем идти туда на тяжёлую и – подумать только! – полезную работу геолога. Плюс: зачем очередной раз выплёскивать младенца? Имею в виду огромный мелодический дар Пахмутовой – как поются её песни! Интересно, что при всей жизнерадостности они часто написаны в миноре. И знаете, Володя, и погода и настроения у людей бывают разными. Можно петь «Идут дожди, одни дожди», а можно «Пусть всегда будет Солнце», можно шептать любимой «Письма не жди, письма не жди», а можно «Жди меня, и я вернусь»… Суть творчества – в его свободе.  Для разрядки смешная история. Был я, кажется в 2001 году, на концерте в Балтиморе талантливого барда последней волны. Спел он свою песню про нескончаемые дожди (барды предпочитают именно такую погоду), взял заключительный аккорд и…рассмеялся. Вот его рассказ: «Был я однажды в походе. Ливень день  за днём. Сидим мы в набухшей палатке, поём. Спели вот эту песню про дождь. Тут руководитель группы мечтательно вздохнул: «Попался бы мне сейчас этот сочинитель-мерзавец. Шею бы свернул!». «Я не признался» – добавил бард.

 

4. Вы пишете: «А начало какое у Кукина! – «Понимаешь, это странно, очень странно...». Боря! Буду благодарен, если Вы укажете мне хоть одну советскую песню, которая начиналась бы так обезоруживающе просто, доверительно, тепло». Страшный вызов! Володя, дорогой, снимите очки-велосипед. Я уже неоднократно упоминал в нашем разговоре «советские» лирические песни, отмеченные именно доверительностью, теплотою, непосредственностью интонации. Да вот навскидку: «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,/Пусть солдаты немного поспят» и далее пронзительно на рахманиновской интонации «Пришла и к нам на фронт весна,/ ребятам стало не до сна,/ Не потому, что пушки бьют,/А потому, что вновь поют,/ Забыв, что здесь идут бои,/ Поют шальные соловьи»… Как просто, как тепло, как доверительно. И ведь это о войне, когда вроде бы Музы умолкают. О страшных вещах – не все из этих ребят дослушают соловьиные трели. Этому поколению не досталась симпатичная роскошь поисков тумана. А запахи и песни майского леса они слышали сквозь гром орудий. Спасибо Соловьёву-Седому, спасибо Фатьянову. Неужели Вы назовёте этих двух художников «типичной» советской парой песенников?

 

***

Синь занедужила слюдой,

Гроза нависла над закатом,

А в пальцах – Соловьёв-Седой,

И соловьи поют солдатам.

И вдруг преемственность ясна –

Бурли, Рахманинов, прелюдом! –

И на войне была весна,

С колоколами, сердца гудом.

Но не нарушат сон солдат

Любые громы и набаты –

Под колыбельный шелест дат

Без сновидений спят солдаты.

Могил заброшенных уют,

Их даже взгляд не потревожит. –

Но слышат мёртвые, быть может,

Как в мае соловьи поют...

 

14 июня 2004 г., Pittsburgh

 

5. Шостакович… Неисчерпаемая тема. Нигде и никогда я не оправдывал чудовищного обращения коммунистического режима с великим композитором, издевательств над художником. Там были вещи пострашнее марша милиции. В конце концов, большинству великих композиторов приходилось писать и по заказу и по случаю дней рождения или коронации августейших особ. Так была написана опера «Милосердие Тита» Моцартом. «Аида» тоже сочинена по заказу и по случаю: открытие Суэцкого канала. Совсем неплохо получилось. Многим приходилось заниматься подённой работой – переложениями чужих, часто слабых сочинений и т.д. Никогда не утверждал я,  что всё вышедшее из под пера Шостаковича гениально и несравненно. Как сам писал когда-то, мастер имеет право на творческую неудачу. Не рискуя здесь углубляться в действительно бездонную тему, замечу лишь, что Шостакович с уважением относился ко всем музыкальным жанрам. Например, был в восторге от знаменитого футбольного марша Блантера и самого Блантера уважал и любил. Не был для него Матвей Исаакович «типичным советским композитором-песенником». Думаю, что «Песня о встречном» Шостаковича-Корнилова – настоящий шедевр искусства. А что чувствовал композитор, сочиняя её, об этом мы можем узнать из артистического пересказа нашего друга Владимира Зака в его эссе «Кудрявая, что ж ты не рада»

http://berkovich-zametki.com/2005/Zametki/Nomer6/Zak1.htm.

 

6. Об авторитетах. Володя, если Вы ищете академической поддержки, то зачем дожидались защиты диссертации в Гарварде? В.И. Новиков, которого Вы упомянули, и очерк которого в «Вестнике» [3] действительно послужил источником моего эссе о песне и, следовательно, нашей беседы, – доктор филологических наук, профессор Московского университета, известный специалист по бардовской песне, опубликовавший монографию на эту тему, автор книги о Высоцком. Вдобавок, Владимир Иванович – известный литературовед и критик. Наконец, в последние годы он показал себя оригинальным писателем-прозаиком. Неужели это меньше, чем новоиспечённый доктор Гарварда, которым Вы меня стращаете? Мы обменялись с Владимиром Ивановичем несколькими дружескими письмами по поводу его эссе и моего «Прощания с песней» (в версии «Вестника»). Не могу, естественно, раскрывать здесь содержание частной переписки. Скажу только, что Владимир Иванович отнёсся к моему очерку тепло и протестов не выражал.

Не сомневаюсь, конечно, в талантливости молодого исследователя Слэйман-Платоновой и с интересом ознакомился бы с её работами. Всегда считал, что Пастернак был слишком язвителен в известных своих стихах:

 

Не знал бы никто, может статься,

В почёте ли Пушкин иль нет,

Без докторских их диссертаций,

На всё проливающих свет.

 

Не думаю, однако, что академические исследования имеют серьёзное отношение к нашему разговору, обмену памяти и эмоций людей, тогда живших и певших. Да и люди поют/не поют песни, не консультируясь предварительно с Гарвардом, Стэнфордом, Ратгерсом и т.д. Это не академический вопрос. И ещё одно. Вы явно принимаете автоматически на веру авторитет прославленного университета. Здесь мы расходимся. К американским докторским степеням в некоторых гуманитарных дисциплинах я отношусь настороженно. Например, докторская работа по ближневосточным проблемам, защищённая в знаменитом Колумбийском университете, может оказаться злобной антиизраильской пропагандой, никакого отношения к науке не имеющей. Нетрудно догадаться, чьи денежки маячат за такими «исследованиями». Мне многократно приходилось слышать с экранов телевизора чудовищный вздор, изрекаемый ведущими университетскими советологами. Ближе к нашему разговору: Вы, конечно, знакомы с трудами ведущего американского специалиста по советской музыке профессора Университета Беркли Тарускина (Richard Taruskin). Титулы этого талантливого человека, имеющего огромные технические знания, трудно перечислить. Но перечитайте, что пишет этот эксперт о Шостаковиче, перелистайте эти «тарускины страницы»! Наконец, Лосев. Тут уж просто руками развести. Да если я не зажмурился от нестерпимого сияния самого Бродского, неужели испугаюсь бродсковеда? (Ну, и уродливое слово! Впрочем, какова наука, таково и название). Лосев – виртуозный, интересный версификатор, на мой взгляд, далеко превосходящий своего кумира Бродского в этом отношении. От оценки художественной стороны его стихов я воздержусь. Вообще, зачем нам этот третий лишний в нашей беседе – не знаю.

 

Что-то я разговорился. Хотел покороче, а вышло почти, как всегда. Но опять – виноваты Вы сами! Слишком содержательна, слишком вдохновенна Ваша реплика, слишком много в ней драгоценных Ваших воспоминаний, свидетельств времени. Было бы кощунством отделать несколькими дежурными фразами.

 

Перехожу к коде. Вы ищете поддержки авторитетов, Володя. И не замечаете, что самый главный авторитет здесь – Вы сами. За Вашими плечами Ленинградская консерватория, её аспирантура. Ещё важнее: Вы были Верховным Жрецом, Хранителем Печати бардовской песни от её рождения и до вырождения. И Вам нужен в нашем диалоге гарвардский доктор? Imprimatur Гарвардского университета? Странные вещи случаются в этом мире.

 

Я всегда высоко ценил бардовское движение, песни бардов. И, соответственно, благодарен Вам за Вашу выдающуюся роль в этом уникальном явлении музыкальной и общей истории. Рад, что Вам пришлось по душе недавнее стихотворение о бардах и времени из моей предыдущей реплики. Оно навеяно именно нашим диалогом. Позвольте мне сердечно поблагодарить Вас за волнующую беседу и просить разрешения посвятить стихотворение Вам.

 

[3] http://www.vestnik.com/issues/2002/0228/win/novikov.htm

 

К содержанию           |          Все поэты

 

В.Ф.:

 

Боря, let’s agree to disagree. Мне нравится это выражение, к которому нередко прибегают наши новые сограждане. Давайте согласимся на том, что мы кой в чём  расходимся и вряд ли сойдёмся в будущем. У нашего с Вами общего друга есть друг, бывший московский кинорежиссёр, который причисляет «Падение Берлина» и «Кубанских казаков» к шедеврам мирового киноискусства. Меня, говорит он, не интересует ни тема, ни исторический контекст – только уровень художественного мастерства, который в данных кинопроизведениях – безукоризнен. Не знаю, замечает наш друг, всерьёз он так думает  или это бравада, эпатаж, но мы не подрались и не рассорились. Согласились не согласиться. Мы с Вами тоже останемся друзьями, я уверен. Но прежде, чем поставить точку в нашем затянувшемся диалоге, позволю себе два замечания.

 

1. «Вы никак не можете стряхнуть с себя липкие советские лапы и посмотреть на песни попросту», – заметили Вы в своём заключительном слове. И добавили:  «Может быть, Вам не достаёт здесь именно той внутренней свободы, о которой Вы так горячо пишете».

 

Интересное кино получается, Боря. Я, освободившийся от магии проникнутых советчиной песен, нахожусь, оказывается, в объятиях липких советских лап, а Вы,  сохраняющий этим песням трогательную верность, от липких лап совершенно свободны. (Кстати, я разделяю с Вами  верность лирическим песням времён войны, о чём сказал в начале нашего диалога, и удивлён тем, что Вы продолжаете использовать в споре любимые мной «Тёмную ночь» или «Соловьи, соловьи»). Вы не раз декларировали здесь свою ненависть к коммунистическому монстру, но – то и дело млеете от  звуков его голоса. Дракон Евгения Шварца, если помните, очень искусно имитировал нормальную человеческую речь. Советское чудовище тоже могло прикидываться простым, общительным и человечным.  Вы тепло упоминаете в своём заключительном слове песню «Пусть всегда будет солнце». Странно, неужели до такой степени удаётся Вам отрешиться от реального жизненного контекста культуры?  Да, Аркадий Островский со Львом Ошаниым создали своего рода шедевр, в который влюбились миллионы людей в СССР и за его пределами.  Но какой год стоял тогда на дворе? Тот самый, тревожный, 1962-й, когда  обезумевший кремлевский дракон устанавливал на Кубе ядерные ракеты  и к осени поставил человечество на грань самоуничтожения. Одновременно,  обезоруживающе улыбаясь, он убаюкивал мир трогательными песенками о своей миролюбивости. В паре с «Пусть всегда»  успешно работала «Хотят ли русские войны» Колмановского-Евтушенко. Сколько народу, нашего и зарубежного, обольстила эта яркая песня!  Правда, нашёлся анонимный остряк, который, чутко уловив невольные проговоры в тексте (типа «Да, мы умеем воевать»), и  скрытую агрессивность минорного медленного марша со счётом на 3, придумал такую музыкальную шутку: «Знаете, за что распустили мужской вокальный квартет в Одессе?» «Нет,  за что?»  «За аранжировку новой песни о мире.  Представляете, тенор поёт «Хотят ли русские войны?», а остальные, как бы аккомпанируя, отвечают: «Хотят, хотят, хотят, хотят!»...

Скажите, Боря, неужели в способности  полностью абстрагироваться от того, что именно несла песня людям на своих красивых крыльях, – правду или подслащённую ложь, – заключается Ваша внутренняя свобода, дефицит которой Вы обнаружили у меня?

 

2. Вы как-то уж очень серьёзно восприняли мой пассаж о диссертации  юного филолога Рейчел Слэйман-Платоновой. Мне казалось, что ввод в этот фрагмент – пушкинского «Борис, Борис, всё пред тобой трепещет...», придаст всему последующему полушутливый, смягчающий характер. Не получилось, не рассчитал... У Вас есть более сильное средство для смягчения наносимых  Вами полемических ударов –  Ваш поэтический талант.  Я глубоко польщён Вашим решением посвятить мне родившееся в ходе нашего диалога стихотворение о бардах, которые «...казались сквозняками/ В кромешной затхлости тюрьмы».  Оно едва не лишило меня бойцовской страсти и желания продолжить поединок, о чём я уже говорил в начале своей последней реплики.  Но вот настал момент, когда мы можем окончательно покинуть ринг и вернуться к мирной жизни. Говорят, что успокоиться и прийти в норму помогает глоток чистой студёной воды. Надеюсь, что, встретившись в недалёком будущем, мы примем чего-нибудь покрепче...

 

Б.К.:

 

Володя, а вот теперь я полностью с Вами согласен. Мир, в котором люди думают и чувствуют одинаково, был бы страшен. Коммунисты пытались создать такой мир, и во что обошлось всем нам их усердие! Останемся при наших мнениях и восприятиях, и, конечно, останемся друзьями. Платон дороже истины, служба службой, а дружба дружбой. Надеюсь, вскоре увидеться с Вами, со всеми общими друзьями – наши музыкальные вечера были незабываемы. Спасибо.

 

К содержанию           |          Все поэты