m r o m m . c o m Стихотворения_и_поэмы
Эдуард Прониловер (Лос-Анджелес, Калифорния)
Содержание
1 глава
2 глава
3 глава
4 глава
5 глава
6 глава
7 глава
Фрагменты
Не только историческая справка и не только от автора.
ЗЕМЛЯ – «населенная людьми третья по расстоянию от солнца планета солнечной системы» (Брокгауз и Ефрон), «один из миров или несамосветлых шаров, коловращающихся вокруг солнца» (Вл. Даль). Америка – часть света в Западном полушарии планеты Земля. США – страна в Северной Америке; омывается на Западе водами Тихого океана, на Востоке – Атлантического океана. Лос-Анджелес – город на Юге Тихоокеанского побережья США, в штате Калифорния. Расположен на узкой прибрежной низменности, окаймленной горами Сан-Габриель, Санта-Моника, Санта-Ана. Одна из главных «приманок» города (и графства Лос-Анджелес) – Голливуд. Но своё название американский кинобизнес позаимствовал у района, с которым столь тесно связана его история. Не так давно в Голливуде был открыт грандиозный торгово-развлекательный комплекс «Халивуд энд Хайленд» с киноцентром «Кодак», построенным специально для оскаровских церемоний, которые проводятся там с 2002 г. В самом Голливуде тоже есть несколько районов. Маленькая Армения – официальное название одного из них, место компактного проживания значительного числа эмигрантов из Армении. Среди достопримечательностей Маленькой Армении – Барнздалл-парк на Холме Олив, купленном Алиной Барнздалл в первой четверти прошлого века. Она родилась в Пенсильвании в семье крупного нефтяного предпринимателя Теодора Барнздалла, в честь которого и был назван парк. Занималась театральной режиссурой, благотворительностью, много путешествовала. Мечтала собрать в Лос-Анджелесе лучшие театрально-художественные силы Америки. Надо полагать, именно с этой – в первую очередь – целью был приобретён Холм и задуман архитектурный комплекс на нём. Планы Алины Барнздалл по использованию парка и построек на Холме Олив так и остались по большей части неосуществлёнными. В конце 1926 г. Алина принимает решение передать значительную часть территории Холма и почти все постройки Департаменту парков и отдыха г. Лос-Анджелес (финансовая сторона соглашения – если она была – мне неизвестна). Никто, по мнению архитектора, не мог бы с уверенностью сказать, что именно, в конечном итоге, скрывалось за этим решением – покинуть Холм и Дом на Холме. 15 лет, с 1927 по 1942, во дворце (Доме на Холме) располагался Калифорнийский клуб живописи. В дальнейшем дворец и комплекс использовались и продолжают использоваться, в частности, и как художественная галерея, и как театральная сцена, и как Центр детского и юношеского творчества. Здесь – один из сгустков современной культурной жизни города и графства, хотя, конечно же, это не совсем то, о чём когда-то мечтала мисс Барнздалл. В конце девяностых я привёл в этот парк свою дочь Алину, надеясь определить её в тамошнюю литературную студию и ломая голову над значением загадочного индейского (как мне казалось) слова «барнздалл». Я ещё не знал, что это всего лишь европейская фамилия первой хозяйки этих прекрасных сооружений, которую звали так же, как и мою дочь. Остаётся лишь добавить, что, по мнению ряда выдающихся исследователей человеческого духа (таких как Мирча Элиаде, например), Холм Олив – Священное место.
– Эмиграция, дорогой мой, – это особая форма жизни.
– Дурак ты. Это особая форма смерти.
– Козёл ты.
– Сам козёл.
Из подслушанного пьяного разговора
Из Маленькой Армении – страны,
раскинутой на плитах Голливуда,
глядят на мир два мёртвых изумруда –
глаза Рубена,
миру не видны.
Когда пришёл конец долготерпенью,
он камнем стал –
с плитою и ступенью,
чтобы хоть так до той поры дожить,
когда не нужно брата сторожить
или палить в него из чувства долга,
но можно жить –
зажиточно и долго,
не жертвуя достоинством взамен –
как людям и положено.
Рубен,
единственный среди «последней смены» –
знакомых и друзей – одновременно
был умница, москвич и армянин.
Он Пушкина любил и нежность вальса
и красным становился, как рубин
в оправе чёрной, если напивался.
Нам только в сказках удавалась власть.
Пихали нас то в строй, то в перестройку.
Поставил Ельцин Горбачёву двойку.
А Тройку – снова хлысть!
И понеслась...
Рубен ещё подумал для порядку.
И вот однажды, сделав физзарядку,
он принял душ,
поел,
надел штаны –
и тихо выпал из родной страны,
которая очнулась и пропала,
как Рим какой-нибудь иль Вавилон.
Бывает так, you know [1] –
как не бывало:
ни в Мире,
ни над Миром,
ни в ООН.
Мы с ним сдружились при землетрясенье
и праздновали целый день спасенье.
Он пил и говорил, как счастлив был,
хотя систему-суку не любил.
Но жизнь ведь не была куском системы.
Совсем наоборот. «А нынче где мы?
Ну ладно. Будем живы! По чуть-чуть».
Мы выпили по новой. Водки жуть
ужалила мозги. Теперь увольте:
отсюда – никуда на старом «Кольте».
Рубен вдруг стал похожим на овал,
однако же по пиву заказал –
но более гонял по кружке пену.
А я был пьян и спьяну плёл Рубену,
что он неправ, что и в чужой среде
всё лучше, чем под страхом иль нигде.
В его районе – что ни дом, то скрепка
задумок и замашек всех времён:
барокко, пролетарский Парфенон,
тюдор, неоготическая лепка...
Как будто город жил за семерых
и каждою безделкой громко хвастал –
от мраморных классических пилястр
до арок мавританских расписных.
В Лос-Анджелесе контуры глубинны
и стили чётким слогом говорят:
Зиг-Заг модерн – из выбеленной глины.
Египетский – с пилонами фасад.
Но сам Рубен предпочитал бунгало –
с лимонами и миртовым кустом.
Чтоб вас названье это не пугало,
картинку дам: одноэтажный дом
с покатой крышей, маленькой верандой
(дом, кстати, тоже очень небольшой,
но – как у наших принято – с душой
и – на дверях – с рождественской гирляндой).
Напротив – свод, мозаичный «Роллс-Ройс»,
дрожащая в глазури терракота
над булочной, принадлежащей Отто
и Гагику из штата Иллинойс.
А вот Рубен – с лимонами, в бунгало.
На что ему весь этот ар-деко?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я жил не рядом – но недалеко.
И это – вместе с выпивкой – сближало.
Однажды он привёл меня к холму
в районе Голливуда и Вермонта.
«Мы, – говорит, – с тобой у горизонта.
К нему теперь давай – по одному».
Я оглянулся (кто-то тихо свистнул)
и в новое пространство тело втиснул.
В пространстве том царил Рубен Зарьян.
Гармония (хотя б один изъян!).
Зеленовато-серые оливы
так ласковы, мудры, неторопливы,
что хочется к оливам на постой.
Горят неопадающей листвой
в густом закатном свете эвкалипты.
Рубен, останься здесь – и не погиб ты...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Эй, где ты? – за плечо трясёт Рубен. –
Давай не ждать от жизни перемен,
чтоб и дальнейший опыт не был горек,
а сядем-ка за чудный этот столик».
Мы пили охлаждённый «Абсолют»
из пластиковой для воды бутылки.
Две бабочки летали, легкокрылки,
усиливая красками уют.
Поэтому и нам легко там было.
Рубен ещё поддал и продолжал:
«В начале века этот холм купила
прекрасная Алина Барнздалл.
Дворец – творенье Фрэнка Ллойда Райта [2].
Здесь каждый штрих – по замыслу творца.
Вон солнце водоёмное пылает,
лучами окунаясь в глубь дворца.
Прислушавшись, ты можешь слышать пенье
ритмичных линий сдвоенных колонн
и слышать белый сад. Он застеклён,
но всё передаётся от ступеней.
Райт слухом точность глаза поверял,
звук музыкальный превращая в форму.
Он был творцом! А токмо для прокорму
пущай корпит какой-нибудь фигляр.
Но (поделюсь ещё одним секретом)
всего важнее в сотворенье этом
продолговатых окон глубина,
в которых бездна светлая видна –
влияние архитектуры Майя...»
И, палец указной ввысь воздымая,
ремень ослабив, ворот расстегнув,
Рубен от всей души промолвил: «Уф-ф!..
Давай теперь за Фрэнка и Алину.
Уж пить так пить. Чего тянуть резину?
Вокруг прозрачно, тихо и свежо,
поэтому сидим так хорошо,
в волшебной влаге созерцая марево.
Дворец назвали, кстати, Холикок –
любимый у Алины был цветок.
По-нашему – просвирник. Лучше – мальва. Но
нежнее мальвы – розовый алтей.
Здесь нынче Центр творчества детей;
почти социализм по Голливуду.
Ещё б узнать, где тут сдают посуду,
и станем жить, как жили мы в Москве».
Рубен, забыв по пьяни о жратве,
совсем раскис и нёс такую ересь,
что мухи дохли, в жизни разуверясь.
По счастью, я уснул быстрей его,
оставив бедолагу одного.
В поместье (бывшем!) автора «Тарзана»
он женщину по имени Сюзанна
тягучим пивом щедро угощал
и жизнь, как на подносе, упрощал,
мол, ни обогащенья, ни общенья…
«Пьём, чтобы уж совсем не одичать.
Как пишет наша местная печать,
не жизнь, а мышечное сокращенье».
Блатная роспись прыгала со стен.
Я пил себе и не мешал задире.
«Живём, как эхо, в параллельном мире,
а думаем, что з д е с ь! – гремел Рубен,
плечо к плечу Сюзанну осязая
и слёзным взором жизнь обозревая. –
Окэй, кто в эмиграции не труп?..
Тупой... богатый... да ещё влюблённый.
К несчастью, не богат я и не глуп, –
вещал Рубен как равноудалённый
от первых двух трагических причин. –
Но я ещё могу, – шумела третья
причина, выдыхаясь в междометья,
типичные для выпивших мужчин, –
ещё могу любить и даже больше! –
(Рубен кричал, краснее став и толще.) –
Могу кормить и содержать семью...»
И, краба зацепив очковой дужкой,
в глубоком размышлении над кружкой
и столика пивного на краю
застыл Рубен. Молчала рядом Сюзи,
прекрасные глаза ночные сузив.
Потом сказала: «Мне пора идти.
Не надо провожать, Рубен. Прости».
Её семья, армяне и славяне,
уехала когда-то из Баку.
«Ещё увидим что-то на веку, –
шутил отец, – когда сотрём все грани».
Он много пил. Пил водку, не вино,
оправдываясь тем, что, мол, сапожник,
и грозно погружал себя на дно,
колебля шило, как толпа – треножник.
Всю прелесть Закавказья и Руси
в себя впитала юная Сюзанна.
Ей слал цветы беглец из Тегерана,
владевший доброй дюжиной такси.
О ней мечтал родившийся в Нью-Йорке
хозяин казино «Нью-Йорк, Нью-Йорк»...
Да что там говорить – такие волки,
что наш Рубен вздохнул и приумолк.
Предельно ясно всё – как на экране.
В конце концов, Рубен не враг Сюзанне.
Она душою вся была в Москве
(хоть грешным телом тяготела к персам),
но г о л о в а н а м д р у г.
А в голове –
сплошной Нью-Йорк. Всё остальное – хер с ним.
Вот свадьба и счастливая чета.
Рубен был после водки и джакузи.
В бразильских звёздах [3] вся сияла Сюзи –
его американская мечта.
Ни тостов, ни речей Рубен не слушал,
а вёл себя, скорее, как маньяк:
на водку налегал и на коньяк
да груды овощные грозно рушил.
К несчастью, он тогда мне позвонил –
со свадьбы этой, прямо из «Нью-Йорка» –
и тут же выпил, трижды крикнул «Горько!»...
... и cellar phone [4] в жаркое уронил.
Под огненными зёрнами граната
немедля попритихли шашлыки.
Набычились говяжьи языки
в орнаментах горошка и шпината.
Рубена осудили, побледнев,
рулет мясной и бастурма мясная;
и пышные ацханы [5], восседая
в глубоких блюдах, выразили гнев.
Пудовые форели из Севана
задвигали зрачками как-то странно
и медленно, для пущей остроты,
сомкнули размороженные рты.
Они сожрали бы Рубена с хрустом,
да роль у них не та. Как свет из тьмы,
по листьям виноградным и капустным
струился драгоценный фарш толмы [6].
И словно все продукты в этом зале
сошлись в одном и, не жалея сил,
съедобными телами восклицали:
«Подумайте! В жаркое уронил!!!
Его готовят повара с любовью
на радость вашим чувствам и здоровью!..»
Рубен стоял, как вымокшая моль.
Ему казалось, что копилась боль,
где в луке, масле и кристаллах соли
слезились горки розовой фасоли.
И вот уже чуть видимая мгла
на все на эти кушанья легла,
свободно распластавшись на цыплятах
с подливами и на молодцеватых
фазанчиках с добавкою вина,
а также
на гусях,
пеструшках,
на
прожаренных аж до слюны тжвжиках [7].
Рубен глядел на маленьких врагов,
с укропом,
под петрушкой,
в базиликах, –
<