m r o m m . c o m Стихотворения_и_поэмы
ИЗ КНИГИ «ИЗБРАННОЕ» И ДРУГИЕ
Эдуард Прониловер (Лос-Анджелес, Калифорния)
Содержание
«Кофейное зерно и чайный лист»
ПРИБЛИЖЕНИЕ СТАРОСТИ, ИЛИ ВОСПОМИНАНИЕ О НОВОЙ ЗЕМЛЕ
Я по-аглицки сижу,
на Лос-Анджелес гляжу.
С мандаринового стебля
поднимаются колибри,
по-стрекозьи мир колебля.
Но пропеллеры охрипли.
Но поют! Но не погибли!
30 июля 2000
Оглянись, оглянись, Шуламит!
Оглянись, оглянись, –
и мы посмотрим на тебя.
Песнь Песней
Так уж исстари ведётся:
синь померкнет, конь споткнётся,
гром небесный прогремит...
Я с тобою, Шуламит.
В солнечном круговороте,
в царстве света, в царстве плоти
лик твой, как звезда, горит.
Я с тобою, Шуламит.
Это Божьей славы полдень.
Мир твой чист, как мир Господень:
злобы нет и нет обид.
Я с тобою, Шуламит.
Палестина ли, Россия...
Только ты – Любовь, Мессия!
Твой Завет меня хранит.
Я с тобою, Шуламит.
Город наш святой – из ваты.
Храм сгорит – и твой крылатый
ангел в страхе улетит.
Я с тобою, Шуламит.
И пока тебе я внемлю,
небо не оставит землю,
наши раны исцелит.
Я с тобою, Шуламит.
Имя... звук чуть слышный... слово,
тихое, как плач Иова.
Или дождь во тьме шумит?
Кто-то шепчет: “Шуламит...”
2000
Для нас и царский дом – пустяк,
и милость царского рескрипта.
Куда б мы ни ступили шаг –
нам жжёт ступни песок Египта.
Не думали мы никогда
в своём неведеньи беспечном,
что мы, уехав навсегда,
наречьем станем скоротечным
у самых дальних берегов,
где блёстки тьмы на горных склонах,
среди языческих богов
и скопища умалишённых.
15 июня 2001
Триптих с послесловием
1
снег в полусне
утро прячется розово
белые точки в сером платочке
катя морозова
и не так уж темно
у большого сугроба
под зелёной луной
мы с ней ростом с микроба
рано ещё
мы дежурим по классу
и всё надо сделать по первому классу
мир так прекрасен
когда первоклассен
ты сам
то есть в первом классе
раздаётся школьный звонок
это катин звенит позвонок
у меня раздаётся в ушах
катин шаг
2
Каньон Топанга. Озеро Бальбоа.
И небо – в рифму – только голубое,
конечно же. Да и по сути так!
Печаль неведомых доселе птах:
у них перо – как детства чёрный штапель.
Ещё вокруг от солнца и воды
мерцают статуэтки белых цапель.
Остаток белой облачной гряды
уже исчез в воде и над водою.
Да и меня, похоже, тоже нет,
как будто я, обёрнутый слюдою,
туда отправлен, где колхоз “Рассвет”
вопит над обвалившимся пространством,
над соцсоревнованием и пьянством,
над жизнью уцелевших на войне –
на той, священной... Я не о вине,
а только о надежде с чёрной метой.
От той могильной пустоты до этой –
лишь океан длиной в авиасон.
3
Я помню, что когда-то был спасён
в осмеянном и осаждённом граде,
где брат восстал на брата Бога ради.
Но в храме, спину горестно согнув,
молился Ягве мальчик-стеклодув,
один среди всеобщего кошмара...
Его ладони, красные от жара,
касались лба и чуть прикрытых глаз.
За городской стеной в который раз
вопят с холмов распятые евреи.
Но в городе никто не стал добрее.
Со мною поминальная еда
из чечевицы,
в ивовой корзине.
Они не отказались от гордыни.
И мальчика лицо как никогда
прозрачно, как киппадокийский камень.
Он еле слышно произносит: “Амен”,
молитву распевая по слогам.
Что может Рим? Нас предают свои же.
Всё ближе час, когда в кровавой жиже
от гнева и огня погибнет храм.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
о том
что случилось потом
я расскажу кате
на закате
возле жизни короткой
как ящерицы прищур
возвращаться пора
в основанье в исток в город ур
где никто не слыхал о кремле или римской тунике
но ещё различимы аврама и сары следы
мы пустые страницы таинственной глиняной книги
слепки слепые русской беды
2001
Ешь чёрный виноград,
рассказывай мне сказки.
Две звёздочки горят
в раскрашенной коляске.
Я молча пью вино,
бьёт рок по перепонкам.
Тебе разрешено
гулять с чужим ребёнком.
Ты славно сложена,
разумна и красива.
Тебе нужна одна,
всего одна лишь ксива.
Как старый и большой
тебя заверить смею,
что будешь не с чужой
гулять, а со своею.
При всех делах твоих
тебя найдёт, Мария,
такой Хосе, каких
не знала и Россия.
А как придёт тот час –
не пожалей конверта.
И обвенчает вас
мой друг отец Фильберто.
Всем – радость. А потом
(давай не возражай-ка!)
вы купите свой дом:
бэк-ярд, бассейн, лужайка.
Мы будем рядом жить
в долине Полло Локо
и семьями дружить
до старости глубокой.
Слезу-то дай сотру.
Зачем нам мыкать горе
в каком-нибудь Перу,
в бунтарском Сальвадоре?
А что в моей Москве?
В твоей Гвадалахаре?
Марии стало две.
Шуршат земные твари.
Допито всё вино.
Цветут ночные краски.
Блестит луны пятно.
Ни Маши, ни коляски.
5 декабря 2001
Эмме Сергеевой
Я шёл по китайскому городу, то есть
по городу, где есть китайцы, в том смысле,
что в городе этом так много китайцев,
что можно назвать этот город китайским.
Вот “ВОШИНГТОН МЪЮЧУАЛ БЭНК” по-английски
написано. А по-китайски – пониже,
поскольку ещё сохранились китайцы,
которым до лампочки этот английский.
Они и с китайским не хуже индейцев.
А в банке, опять же, – свои. И в аптеке.
И в офисах разных. А уж рестораны
китайские самые тут ходовые.
Здесь три супермаркета есть – три китайских
больших магазина с китайским товаром.
На кассах китайцы стоят с именами
то Стивен, то Кевин, то Анна-Мария.
“А что, – говорю, – продаёте, китайцы?”
Они отвечают: “Здесь всё из Китая.
Бери, что душа пожелает, поскольку
в Китае плохих не бывает товаров”.
“Тогда, – говорю, – как вы здесь оказались?
Зачем, – говорю, – от хороших товаров
ходить за три моря, корпеть над английским,
вторгаться в чужую культуру, а после
обратно в свою из неё исторгаться,
от фабрики грёз получая одышку?
Зачем? – говорю. – Чтоб, ещё без грин-карты,
всё к тем же вернуться хорошим товарам?”
Они отвечали мне: “Жажда свободы
вела нас, товарищ, морями и сушей.
И вот мы достигли поставленной цели:
стоим и торгуем китайским товаром.
А ты что за птица? Ведёшь себя скверно.
Пришёл. Не купил ничего. А туда же –
с вопросами лезешь в китайскую душу...
Сначала в своей разберись, в нидерландской”.
Я им отвечаю: “Я тоже китаец.
Я тоже приехал за хреном и редькой.
Одно лишь печалит заблудшую душу,
что все иероглифы позабывал я.
Ни “минь” я не помню, ни “дао”, ни “лао”.
Ни справа налево, ни слева направо”.
– Учи, – говорят. – Мы тебе не помеха.
А больше от нас ничего ты не требуй.
6 декабря 2001
г. Монтерей-Парк
Для скрипки без оркестра
Уснула флора. Засыпает фауна.
Фривей пролёг по центру даунтауна.
Кругом сиянье каменных громад,
как будто надо мною звездопад.
Я медленно вхожу в него звездою,
седою только, а не золотою,
и звёздам говорю: “Теперь я ваш.
Поставьте мой автомобиль в гараж,
и станем жить, как писано в Завете,
пока Адам и Ева спят, как дети”.
9 января 2002
Запустим бумажного змея
и будем с тобою одни
стоять, от восторга немея,
как в прежние, ранние, дни.
Ведь это ж фанерное дело,
гвоздей самых крохотных горсть.
Трепещет бумажное тело –
небес фантастический гость.
Меняются радугой блики,
и каждому – голос свой дан.
Ты плачешь, Змеиный, Великий,
похожий на Сон океан.
Нас годы уже не пугают
в больших чужедальних краях.
Повсюду огни зажигают,
весь город и воды в огнях.
И мы, кинув прошлое змею,
войдя в ожерелье огней,
забудем с тобой Лорелею,
оставим себе Монтерей.
3 сентября 2002
Апельсиновое графство
Откидного сиденья перина...
Я глаза на минуту прикрыл
и уснул в городке Сан-Марино,
и увидел сквозь росчерки крыл –
как из небытия фотокадра,
проявляясь, плывут на меня
очертания гор Сьерра-Мадре,
отделившие ночь ото дня.
Ветерок, по-домашнему вея,
отдыхал на полотнах реклам.
И горящие фары фривея
проносились, подобно шарам.
А ещё, выходя из неволи
чьей-то памяти полубольной,
за фривеем зелёное поле
возле гор освещалось луной.
В неживом фиолетовом свете,
достигающем горы едва,
мы играли с тобою, как дети,
говорили друг другу слова.
Ни печали на лицах, ни боли –
вечной радостью лица полны.
Кто бы глянул – два ангела в поле.
Это всё из-за света луны.
Не упомнить во сне все детали.
Неуклюжие, помню, смешно
длинноклювые птицы летали,
не клевали с ладоней зерно.
Мотыльков голубых фотовспышки
над высокой прозрачной травой.
Спящий ангел в коротком пальтишке,
тихий ветер и свет неживой.
Сон минутный недолго продлится.
Исчезает предательский свет.
Мотыльки улетели и птицы.
Слава Богу, что нас больше нет.
6 октября 2002
1.НОЧЬ
Благословение Творца
на всём. И если мир безлюден –
анфас куриного яйца
так трогательно изумруден.
Душа свободна от обид.
В кармане пусто – нету фиги.
И омолаживают быт
в стране, где люди любят книги.
Три дела сходятся в одном:
пить водку, любоваться небом
и жить размолотым зерном,
не ставшим ни землёй, ни хлебом.
2002
2.СОБАКА
Когда умрёт моя собака,
то я вослед за ней умру.
И вот, без имени и знака,
летим, как пепел на ветру.
Но где-нибудь за чёрной тучей
найдутся белые сады.
Я дам еды ей самой лучшей,
налью божественной воды
и, поклонившись, честь по чести,
скажу собаке: "Ангел мой,
споткнулись мы на ровном месте,
но всё равно пришли домой".
29 мая 2003
Рубиновогорлый колибри
живёт восточней Миссисипи,
на крылья лепестки налипли,
в цветах немыслимых, как хиппи.
Он пьёт нектар из чайной розы,
в неё вторгаясь гордым клювом.
Он крошечный совсем колибри,
с рубином в горле, говорю вам.
Когда на солнце он летает,
в восторге целый мир немеет:
один колибри в целом мире
летать вперёд хвостом умеет.
Он мудрость древнюю природы
в прозрачном воздухе читает –
поэтому вниз головою
не падает он, а летает.
Рубиновогорлый колибри –
миниатюра ювелира,
пять с половиной сантиметров –
а тоже вольный сын эфира.
Трепещет лёгонькое тельце –
два грамма или три, к примеру.
Но самое большое сердце
(в процентах к общему размеру)!
Так сладко, так отрадно взору,
когда в тишайший час прилива
летит себе он к Лабрадору
вдоль Мексиканского залива.
Зелёный берег Миссисипи.
Красивый штат Луизиана.
Горит рубиновое горло.
Незаживающая рана.
Ноябрь 2003
Ире Азаровой
1
Это Бабочкин Сад
в Дана Пойнт.
Каждой бабочки взгляд
будет понят.
Дерева да трава,
да ромашки.
Вылетают слова-
первоклашки.
Говорю: «Улетай-
те, нас бросьте.
Вы же с неба случай-
ные гости».
Жёлто-красный закат
в небе тонет.
Это Бабочкин Сад
в Дана Пойнт.
2
Дана Пойнт. Раным-рано.
Луч бежит наискосок.
Белой пеной океана
ярко выбелен песок.
Луч зелёный, в воду канув,
освещает водоём.
Мимо спящих пеликанов
мы по берегу идём.
Магнетические волны
полнят жизни каждый миг.
Я забыл их разговорный –
да и письменный – язык.
Но, прислушавшись к их гулу,
мы увидим над волной
в пятнах радужных акулу,
хвостик рыбки золотой.
Спит хозяйство Наутики –
всем особый отдых дан,
потому что это Тихий,
самый тихий океан.
3
Белеет парус одинокий
Лермонтов
Я щёлкнул, и застыло в кадре
кафе «Счастливый Дровосек».
Играют музыканты кантри
на свежем воздухе для всех.
На белых стульчиках уселись
Он и Она преклонных лет.
– Ах, Даг, послушай, что за прелесть!
– Конечно, прелесть, Вайолетт.
Сидят себе, как на гравюре.
Он: «Вайолетт...»
Она: «Ужо».
Бог даст, не будет больше бури.
Бог даст, всё будет хорошо.
10 – 11 июля 2004
Дана Пойнт, Калифорния
Когда-нибудь, в Америке иль дома,
дожив лет до восьмидесяти двух,
я в город попаду, где всё знакомо,
чтоб я не мучил зрение и слух.
</