m r o m m . com            Стихотворения_и_поэмы____ mromm@mromm.com

 

 

 

 

mromm.com

 

Шатры страха

Разговоры о Мандельштаме

Наум Вайман

Матвей Рувин

 

Выходные данные

 

Оформление Л. Митич

Издано при финансовой поддержке Анатолия Либермана

 

 

 

М.: Аграф, 2011. 640 с. ISBN 978#5#7784#0409#0

Copyright 2011 Издательство Аграф

Copyright 2011 Вайман Н., Рувин М.

Книгу можно заказать, обратившись в издательство (agraf.ltd@ru.net).

Публикуется на mromm.com по просьбе Эдуарда Прониловера.

 

Аннотация из книги

Книга посвящена анализу творчества великого русского поэта Осипа Мандельштама под углом зрения проблемы национальной идентификации. В качестве ключевого берется стихотворение Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма, через которое авторам удается заглянуть в многослойную вселенную мандельштамовского слова. Книга носит откровенно полемический, даже провокативный характер и предполагает активный диалог с читателем. Масштабность мышления авторов и широкий охват литературы и культуры в целом делают книгу бесценным документом сегодняшней мысли.

 

СТАТЬЯ ГЕННАДИЯ РИМИНА О КНИГЕ

 

ОТЗЫВ БОРИСА ЦЕЙТЛИНА О КНИГЕ

 

К началу           | Все поэты

Статья Геннадия Римина о книге
(перепечатано с сайта Частный корреспондент: http://www.chaskor.ru/article/ty_uehav_tak_i_ne_uehal_ya_ostavshis_tak_i_ne_ostalsya_23527)

 

Ты, уехав, так и не уехал, я, оставшись, так и не остался

Книга Наума Ваймана и Матвея Рувина Шатры страха ― живой разговор в форме переписки из двух углов: один из корреспондентов живёт в Тель-Авиве, другой в Москве. Книга заявлена как разговор о Мандельштаме, но разговор идёт более широкий. Мне кажется, что главная интенция книги, направленность сердца обоих участников диалога это проблема национальной идентификации. И речь идёт как о еврейской, так и о русской национальной идентификации. Тема самая что ни на есть животрепещущая, как в социально-политическом, так и в экзистенциальном плане. Кризис идентификации угрожает существованию как отдельного человека, так и целого народа.

Скажем, в истории русского народа можно отметить три тяжёлых кризиса идентификации: христианизация при Владимире (как писал Пушкин в Очерке истории Украины, Владимир принял крещение. Его подданные с тупым равнодушием усвоили веру, избранную их вождём), онемечивание при Петре Великом и интернационализация при Ленине, когда была отброшена национальная религия и весь устоявшийся уклад национальной жизни. Я бы сказал, что Россию трижды ломали об колено. Причём свои же правители. Всё это заставляет задуматься: а существует ли сегодня вообще такая штука, как русская национальная идентификация, и в чём она состоит? Что такое вообще русская культура, русская идея, если хотите? Ещё Чаадаев задался этим вопросом и, кстати, ответил на него отрицательно: мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого. <...> Мы живём лишь в самом ограниченном настоящем, без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя. Культура наша ― всецело заимствованная и подражательная. Внутреннего развития, естественного прогресса у нас нет. Мы существуем только для того, чтобы преподать великий урок миру. Ну и так далее. Кстати, в книге много о Чаадаеве для Мандельштама это ключевая фигура.

Евреям в этом смысле повезло, может быть, больше, они пережили только один кризис идентификации, но зато он оказался смертельно опасным. Начался он с эпохи Просвещения и длится до сих пор. Просвещение было антиклерикальной революцией, войной рационализма с религией, ну а за компанию и жид удавился: евреи тоже стали рвать с религией, и перед ними тут же возник вопрос принадлежности: кто мы такие? Поскольку, при отсутствии религиозной общности, убедительного ответа на этот вопрос не было, многие еврейские интеллектуалы и деятели культуры неизбежно пришли к идее ассимиляции, к идее национальной самоликвидации. Эта тенденция стала идейной базой и многих выдающихся представителей русской культуры, достаточно назвать Мандельштама и Пастернака, творческая и жизненная судьба которых тесно связана с идеей национального самоубийства, и этому посвящены многие страницы предлагаемой книги (включая малоизвестную информацию о связях с сионистами Леонида Осиповича Пастернака, отца поэта).

Лишь один, но могучий фактор воспрепятствовал самоликвидации еврейского народа и в конечном итоге предотвратил её это фактор антисемитизма, который проще и правильней называть ненавистью к евреям. Авторы разбирают и эту многогранную проблему, отмечая в качестве одной из главных её причин религиозное противоборство иудаизма и христианства. Так что антисемитизм оказывается спасителем еврейства. Что только евреи не делали и не делают, чтобы, что называется, перекраситься, ассимилироваться, исчезнуть: и принимали религию коренной нации, и служили Родине верой и правдой, и всем тиранам лизали шпоры, и Гитлеру готовы были лизать (смотри книгу Б.М. Рига Еврейские солдаты Гитлера), а их всё равно отвергали и вытесняли из жизни, отвергали из-за их чужеродности.

И дело здесь не только в расизме, который якобы лечится воспитанием. По мнению авторов, всё гораздо глубже. Проблемы истории народов, национальной идентификации, антисемитизма, а также эстетические, литературоведческие и специфические проблемы мандельштамоведения рассматриваются в книге на базе довольно оригинальной, на мой взгляд, философии искусства, которую я условно назвал бы родовой. Попробую изложить её тезисно, в меру моего понимания.

Дело в том, что этот мир создан по родам, как сказано в Библии, в первой главе Бытие: И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода, по роду их, и всякую птицу пернатую по роду её. <> И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их.

И человек такое же родовое животное, как и все другие животные, как всё живое на земле.

Но человек, в силу антропологических изменений, вообразил себя индивидуумом, имеющим самостоятельную ценность. Он стал зерном, не желающим ложиться в землю, он, можно сказать, взбесился, обезумел. Он взбунтовался против принципа творения, который гласит: индивидуум ― это форма жизни рода.

Наказанием за это безумство стал метафизический страх, глубокое и весьма болезненное чувство бессмысленности существования. И лекарством против этого чувства стало истерическое требование вечной жизни. Это истерическое требование (Набоков устами героя романа Отчаяние назвал Христа нежным истериком) порождает религиозные верования, связанные с потусторонним миром. Можно сказать, что человек, охваченный метафизическим страхом исчезновения, не в состоянии выжить без религиозной подпорки.

Однако есть ещё одно целебное средство, своего рода лечебная медитация, задачей которой является возвращение чувства принадлежности к роду, можно назвать это освобождающее, очищающее, воистину катарсическое чувство снятием индивидуации. А роль медитации выполняет акт восприятия искусства, то есть в основе искусства лежит обряд снятия индивидуации через жертвоприношение и искусство является не чем иным, как одной из сотериологических практик, практик спасения (наряду с религиозными).

 

Вся эта тематика, историческая, философская, эстетическая, рассматривается на фоне судьбы и творчества Осипа Мандельштама.

Большая часть книги с точки зрения объёма литературоведческая, то есть разбор конкретных текстов, их сравнение, классификации по жанрам, циклам, месту в общем литературном контексте эпохи Серебряного века и всей русской литературы. Смею утверждать, что и по части литературоведения в книге есть серьёзные достижения, как в методологии рассмотрения мандельштамовских текстов, так и в их интерпретации.

Вообще-то, интерпретация ― дело серьёзное. Если считать, что мир дан нам в ощущениях и актах сознания, то можно сказать, что весь мир ― интерпретация и борьба интерпретаций. Вот сумели, например, Маркс и его последователи овладеть сознанием людей своей интерпретацией всемирно-исторического процесса, и в результате пролилось море крови

В книге реинтерпретированы многие мандельштамовские тексты и по ходу дела подвергнуты уничтожающей критике методология и конкретные толкования стихов многих столпов мандельштамоведения, особенно принадлежащих к так называемому интертекстуалистскому направлению, таких как Тарановский, Омри Ронен, Г. Амелин и В. Мордерер и другие.

И, наконец, в книге есть ещё одна, и очень существенная, линия: судьба и характер (кто сказал характер ― это судьба?) участников диалога, по сути ― двух отщепенцев. Как говорит один из авторов, ты, уехав, так и не уехал, я, оставшись, так и не остался. В письмах много эмоциональных столкновений на грани ссоры, не только мнений, но и позиций (как говорил Розанов о Мережковском: Вы не слушайте, что он говорит, а посмотрите, где он стоит), много откликов на актуальные политические и культурные события, как в России, так и в Израиле (причём корреспонденты обнаруживают незаурядный общественный темперамент), и в этом узле жизни всё оказывается связанным: события, люди, идеи, исторические эпохи. Эта линия придаёт книге художественный характер, делает её рассказом о разных судьбах. Ведь рассуждения-то ― от жизни, судьба диктует мировоззрение

К началу           | Все поэты

 

Отзыв Бориса Цейтлина о книге

(Публикуется по просьбе автора статьи)

 

Про поэта о себе

 

Переписка Наума Ваймана с Матвеем Рувиным поначалу приватной была и по жанру, и "по факту". После того, как один из авторов ее счел достойной публикации, фактический статус у нее, соответственно, изменился. А вот жанровый остался прежним!

Нестыковка эта, на мой, читателя, вкус, оказалась выигрышной. Всякий жанр предполагает некие обязательства: перед профессиональным сообществом, если научный, перед традицией, если числится в разряде "высокой" литературы, перед "широким читателем", если довольствуется званием "чтиво". Автор же приватной переписки обязательства несет только перед самим собой и соавтором. По-философски это и называется: свобода свое бытие, т.е. бытие собой. А свобода, публично выраженная, хороша тем, что читателю от нее весело не меньше, чем автору.

Покуда ни слова не было у меня о "предмете" переписки. Да он, собственно, не очень-то и важен по крайней мере, мне, читателю. Ну, пускай Мандельштампускай "заодно" и Пушкин, Тютчев, Анненский, Пастернак, Флоренский, Булгаков Солженицын, КуняевАверинцев, Гаспаровнынешнее литературоведениеюдофобия (уж не без этого!) Израиль, Россия. В спонтанных и вольных точно как в устной беседе переходах с одной темы на другую безошибочно прочитывается сквозная интенция: высказать свое-наболевшее. Вот это, похоже, и есть настоящая тема переписки. Центральный персонаж книги не кто иной, как сами ее авторы!

Потому определенно разочарует она того, кто ее сочтет заявкой на "вклад" в профессиональное мандельштамоведение. Один из авторов на это таки притязал. Попытка его, однако, не состоялась. Просто потому, что у обоих авторов нет ясности, прежде всего, по такому вопросу: ведение чего/кого? Мандельштамовой поэзии или судьбы/личности самого поэта? В этом отношении, правда, авторов ни сколь не превосходят те, кто числятся профессиональными "ведами", о чем смею судить по приведенным в книге цитатам из их опусов. От авторов крепко им достается и поделом!

Ваймана и Рувина с ними, однако, объединяет общая в отношении к поэзии методологическая установка. В кратчайшей формулировке ее суть такова: пережил отразил. Стихи Мандельштама они рассматривают в одном ряду с его эссе, очерками, частными письмами, даже бытовыми высказываниями. Уже это меня наводит на мысль, что поэтическую речь со всякой иной они уравнивают пусть и не во всех аспектах, но уж точно в функциональном: всякая о чем-то сообщает ну, стало быть, и поэтическая тоже! Пришла ли к поэту некая мысль, испытал ли он некое чувство, чего-то пожелал, на что-то решился все это он, дескать, на бумагу выкладывает. Ну, пусть не прямым текстом, пусть в "ярких образах", к тому же в рифму и с соблюдением метра. Возникает у меня вопрос: а зачем стихами-то почему бы не прозой? Авторы же как, впрочем, и "веды-профессионалы" этим вопросом, похоже, не задаются.

В концепции Рувина под названием проект "Мандельштам" усмотрел я было завязку разговора о собственно пойетической, то бишь созидательной функции стихов: не затем они поэту, чтобы ему в рифму отчитаться о себе-наличном а чтобы ими нечто с собой сделать. Вот и Мандельштам, по мысли автора, стихами осуществляет "проект" самого себя. Концепцию эту, однако, Рувин благополучно спустил на тормозах. Да и как с ней работать, коль поэтическому произведению назначаешь статус не более чем документа? Клоню вот к чему: достоверное знание о том, что же стихи с создателем оных делают, можно получить не иначе, как через самого себя: что они делают со мной, читателем? Так нет же, интерпретация Мандельштамовой поэзии вообще у авторов не пересекается с непосредственным восприятием оной! У обоих оно так и остается вне рефлексии при том, что Рувин довольно строго ею испытывает плоды своего интеллекта.

Не зацепляется за поэтический "материал" и его концепция более высокого порядка которая вообще о сути и назначении искусства. Не берусь ее тут излагать, тем более что сам, признаюсь, не очень-то в ней разобрался. Вопрос по существу у меня только насчет катарсиса одного из ключевых ее понятий. Неясным для меня осталось: кто же, собственно, субъект оного? Кто бы ни был, а из числа таковых Рувин исключает опять же самого себя! То есть "на практике" он катарсис, наверное, испытывает а вот "в теории" его катартическому опыту места не находится. Из-за того применимой к Мандельштаму "выглядит" согласно его (Рувина) построениям та же формула, какую он сам справедливо выдал насчет Вячеслава Иванова: рассказ про катарсис.

Исходя из вышеизложенного, осмеливаюсь посоветовать всякому, кто эту книгу откроет: все те места, где идет "разбор" стихов, спокойненько пропускайте! Ну, или пройдитесь "по диагонали". Немного от того потеряете на себе проверил. Тоска берет от попыток авторов под каждое "образное" выражение подложить прямое как будто ребус разгадывают!

Но это, пожалуй, единственное, что книгу ускучняет. Кабы там вовсе не было "про стихи" да только без них, что поделаешь, не обойтись. Даже при том, что авторов Мандельштам занимает, по существу, в качестве не поэта, акого же? Да, пожалуй, продукта своей эпохи (ПСЭ) хоть и дурная у этой формулы репутация, а тут она, кажется, уместна. К тому же не исключается ею рефлексия этого самого "продукта" в отношении того, каким манером эпоха его "спродуцировала". Вот на этой рефлексии, собственно, и центрировано внимание авторов. А поскольку выражается она также и в стихах, то отчего бы их не "подшить к делу"? Тем более что перед прочими "документами" есть у них одно важное преимущество: слово поэтическое не врет! Даже если поэт сам его к тому склоняет в таком случае оно честно дает читателю знать о своей лживости!

Не помню, у кого (кажется, у Проппа) насчет культуры есть такая мысль: по мере ее развития (или свития) с прошлыми своими состояниями она, в отличие от организма природного, не расстается. Вот и эпоха, в какую Мандельштам имел несчастье жить, ощутимо сказывается на авторах обсуждаемой книги. И это у них, несомненно, первейший мотив разобраться с тем, что же он был за ПСЭ. Вот отчего они действуют, так сказать, сетевым методом наподобие следователей, "разрабатывающих" преступную группу: по явкам-паролям-адресам, добытым у центрального "фигуранта", выходят на сеть его "подельников". И в конечном счете сами в ту сеть попадают!

С центральным "фигурантом" их к тому же объединяют два обстоятельства, вернее, одно. А именно то, что они русские литераторы еврейского происхождения. Не уверен, что с первым определением Вайман и Рувин согласны. Для меня же оно бесспорное: да, литераторы они таки русские. Потому как пишут-то на русском! Притом не от досадной необходимости: дескать, на другом не умеем нет, русский язык им воистину свой, о чем сужу по тому, как умело и азартно они играют на всех его регистрах, от философского до матерного.

Итак, "на материале" Мандельштама, а также всего и вся, что авторы охватили вокруг него, разбираются они, по существу, с самими собой. В этом деле ни друг друга не щадя, ни каждый себя. Не то чтобы перед читателем они заголяются нет, всякого стороннего (в переписке не участвующего) читателя они вовсе игнорируют! Не уверен, что в душе/на уме но уж точно на письме. Таков уж, повторю, избранный ими жанр приватная переписка. По самой своей жанровой специфике "соглядатая" исключающая. Даже если "по факту" к нему обращена.

Не знаю, как иного читателя, а лично меня эта нестыковка ни сколь не раздражает. Дело, наверное, в том, что передо мной хорошая литература. Каковой присуще, не раз я замечал, парадоксальное свойство: читателя она захватывает тем вернее и тем глубже, чем менее под него подлаживается (речь идет, повторю, не об авторе, но о самом тексте). Потому как не адресованность тут срабатывает, а заразительность "исходящей" от текста интонации. Невольно ее присваивая, читатель обсуждаемой книги через это своими почувствует и смыслы, коими захвачены авторы. Даже если он сам не еврей и не русский литератор.

К началу           | Все поэты

 

 

mromm.com